Мой любимый папа
Моему папе Михаилу Давидовичу Липовецкому и моей маме Евгении Ушеровне Липовецкой посвящается
Все имена вымышлены, все совпадения случайны
Когда мне было двенадцать
лет, произошло событие, заставившее меня переосмыслить отношение к старшему
брату.
Это не значит, что я стал
беспрекословно его слушаться или наши братские ссоры стали возникать намного
реже. Совсем нет. Но моё уважение к нему поднялось на новый уровень. Мой брат
подрался из-за меня. Не то чтобы раньше он за меня не заступался... Просто, это
было как-то само собой разумеющимся и было связано с моими ровесниками. Однако,
по порядку.
В нашем дворе, как и во всех
дворах мира, был страшно популярен футбол.
Здесь я сделаю отступление и
немного расскажу о нашем дворе. Надо сказать, двор у нас был удивительно
дружным, и периодически мы устраивали чемпионаты по спортивным и настольным
играм. Шахматы, футбол, настольный хоккей, смешная игра с магнитной машинкой
«За рулём»... Битвы были нешуточные и с настоящими призами. Однажды, например, у
наших соседей - братьев Катёнышевых проходил чемпионат по настольному хоккею, и
их мама Эмма Эдуардовна испекла огромный пирог, на котором красовались клюшка и шайба. Не знаю
уж, как дядя Юра (папа братьев, на территории которых проходили соревнования)
выдержал целое воскресенье, наполненное детскими криками и ссорами из-за
спорных голов, но пробегая из комнаты Жени и Саши в туалет, мы старались не
попадаться ему на глаза, уж больно у него было суровое лицо. Теперь, когда я
вырос, я понимаю, что у дяди Юры просто такое суровое мужественное лицо. Но
тогда его высокий рост и твёрдый голос приводили меня в трепет.
Так вот, как вы поняли, были
мы детьми азартными и любили спортивные игры. Я особенно любил настольные, так
как они не требовали спортивного телосложения и применения физической силы. Но
не мог же я стоять в стороне, когда всем двором играли в футбол...
И в стороне я не стоял. Я
стоял на воротах. Всегда. Потому что полевой игрок из меня был никакой - ни
догнать, ни убежать, ни тем более мячом в ворота попасть. А сами ворота (за
счет своих размеров) я защищал неплохо.
Итак, шли последние минуты
решающего матча между нашими дворовыми командами. Капитаном нашей команды был
Максим, хороший парень, возрастом старше меня примерно года на четыре и
соответственно младше брата где-то на год. И вот на последней решающей минуте
матча нападающий противников вошел в нашу штрафную площадку, вышел со мной один
на один... Трибуны взревели, болельщики единой волной вскочили со своих мест...
(Конечно, никто не ревел и не вскакивал - это я для того, чтобы вы
почувствовали накал момента, а накал был именно таким.) Наш капитан Максим как
пуля приближался к противнику, чтобы защитить ворота и меня. Время словно
замедлилось... Спаситель Максим был всё ближе к противнику, а нога противника всё
ближе к мячу. Нога оказалась быстрее и Максима и моего неуклюжего прыжка, и мяч
влетел в ворота одновременно с финальным свистком арбитра. О Боже! Каким это
было разочарованием для всей нашей команды и, конечно, для капитана...
Всё остальное произошло за
считанные секунды. С воплем отчаяния Максим развернулся вокруг своей оси со
скоростью юлы и не в силах сдержать кинетическую энергию, набранную во время
последнего рывка к своим воротам, нанес сокрушительный удар... нет, не по мячу.
А по моей заднице. Это было очень больно. Пока я плакал в пыли, события
продолжали стремительно развиваться. Мой брат подскочил к Максиму и нанес не
менее сильный удар по его заднице. Максим развернулся, и сражение перешло на
верхний уровень. Челюсть - нос, ухо - губа, живот - глаз и так далее. В общем,
футбольная схватка плавно перешла в гладиаторские бои. Вся дворовая компания
окружила богатырей плотным кольцом и разделилась на два лагеря. Одни болели за
Шуру, другие за Максима. Всё это длилось буквально минуты три, но когда
прохожие взрослые остановили драку, одежда на бойцах уже висела лохмотьями, а
носы и губы были разбиты.
Через полчаса Максим и Шура
помирились и с увлечением обсуждали прошедшую на ринге встречу. А я...Я сказал
брату спасибо, а еще сказал родителям, что это я виноват в том, что вся одежда
брата не подлежит восстановлению, потому что он защищал меня. Первый раз в
жизни я взял вину на себя, а не наоборот. Папа даже похвалил брата. А я понял,
что рядом есть человек, который готов на всё ради меня. Я люблю этого человека.
Это МОЙ БРАТ.
На следующее утро я проснулся
с новой и неожиданной для себя мыслью, что хочу сделать что-то очень хорошее
для любимого старшего брата. Желание было так нестерпимо, что я тихонько, чтобы
не разбудить спящих домочадцев, вылез из кровати и отправился на кухню к
холодильнику, возле которого всегда хорошо думалось. Пока я поедал холодную
рисовую кашу на молоке, меня посетила муза. Я вспомнил про старый велосипед
брата, стоящий в подвале, и про то, что Шура давно просил у родителей новый
велосипед. Решение пришло мгновенно. Я понял, что пока брат спит, я должен сделать
из старого велосипеда новый! Как? Что за глупый вопрос! Да просто покрасить!!!
Быстро одевшись и взяв в секретном, как думали родители, месте ключи от
подвала, я тихо выскользнул из дома и бросился вниз по лестнице. У меня был
час, ну максимум полтора до того, как проснётся моя семья.
Первое препятствие не
заставило себя ждать - в подвале не было света. Но, как говорилось в популярном
в те счастливые годы киножурнале «Хочу всё знать!», мы не привыкли отступать. Я
тут же метнулся домой, нашел свечку и вернулся в подвал. Велосипед был в моих
руках. Теперь нужно было найти краску. Свеча давала тусклый неровный свет, но
мне хватило его, чтобы до основания разворотить папин склад и в самом низу
найти металлическую банку с краской. Прочитать её название не представлялось
возможным, потому что этикетка ещё сто лет назад была утеряна. С неимоверным
трудом, разодрав все руки отвёрткой, я наконец добрался до желанной жидкости.
Обмакнув найденную неподалёку кисть в краску, я поднёс её к слабому источнику
освещения и к радости своей обнаружил, что цвет краски зелёный! Согласитесь,
что новый зелёный велосипед - это совсем неплохо.
Я принялся за работу. Да,
было довольно неудобно красить велосипед огромной малярной кистью десять
сантиметров в диаметре. Но ведь препятствия только усиливают стремление
добраться до цели! К тому же у меня не было времени искать другую кисть. Первая
остановка в работе случилась, когда краска попала на спицы. Сначала я
попробовал её оттереть. Не получилось. И тогда я принял достойное настоящего
художника решение. Я решил, что спицы тоже будут зелёными. И работа опять
закипела. Второй раз работа застопорилась из-за сиденья. Но ведь зелёное
сиденье ничем не хуже коричневого, да? И работа пошла без сбоев.
Как и подобает настоящему
творцу, я потерял счёт времени, поэтому для меня было полной неожиданностью,
когда я услышал с улицы призывные крики папы и брата. Естественно, что когда
моя семья проснулась и не обнаружила дома младшего наследника, мужская её часть
отправилась на поиски пропавшего отпрыска. Услышав зов предков, я решил, что
сейчас самое время сделать брату приятное и, с трудом подняв теперь уже
совершенно новый велосипед, вышел из подвала на поверхность планеты.
Папа и брат оцепенели, увидев
меня и велосипед. Трудно передать на бумаге то, что предстало их взору, но я
попытаюсь.
Во-первых, зелёная при свете
свечи краска на самом деле оказалась ярко-салатовой, знаете, таким цветом
раньше красили туалеты.
Во-вторых, вследствие того,
что краски я не жалел, по всему велосипеду образовалась своеобразная бахрома из
застывших салатовых соплей.
В-третьих, я сам, да и моя
одежда были тоже практически полностью перекрашены в салатовый цвет...
Радостно улыбаясь, я подкатил
велосипед к брату и с сияющими глазами произнес простую, искреннюю,
заготовленную фразу: «Это тебе!» В ответ я услышал одно слово. И это было не
«спасибо»... Какое - не скажу. Неудобно. Для меня как для художника это был
настоящий провал...
Вообще, двенадцать лет были
для меня возрастом неудач и кризиса. Я взрослел, толстел и всё больше ощущал
свою физическую неполноценность. Мои сверстники начинали дружить с девчонками,
дрались, играли в футбол, а я играл на пианино, гулял с Бимкой и вздыхал по
своей однокласснице Танечке Сапожниковой. Я шел по двору с нотной папкой,
отправляясь в музыкальную школу, а мои сверстники в это время играли в войнушку
деревянными винтовками, заряженными пульками из алюминиевой проволоки. Я хотел
вместе с ними скакать по сараям и взрывать бомбочки из серебрянки; я хотел быть
правой рукой Зорро, а вместо этого сидел за пианино, разучивая «левую руку»
великого Баха или гениального Моцарта.
И в конце концов я стал
делать то, что я хотел. Я отправлялся в музыкальную школу, но уже в подъезде
превращался в простого пацана - прятал нотную папку за радиатор отопления и
вытаскивал оттуда деревянную винтовку. Попросту говоря, я прогуливал занятия, а
потом приходил в «музыкалку» и говорил, что болел. Поначалу мне как лучшему
ученику и надежде школы верили, но в конце концов всё вышло наружу.
Ох, какие скандалы были дома!
Папа и мама, естественно, не могли допустить, чтобы их гениальный маленький
пианист бросил занятия музыкой, когда до окончания музыкальной школы оставалось
всего полтора года. Они по очереди провожали меня до дверей класса,
уговаривали, объясняли, ругали - не помогало ничего. Я уже закусил удила. Как
вы догадываетесь, к этому времени мой характер уже был достаточно закалён в постоянной
борьбе с Димой Титоренко, и терпения у меня было хоть отбавляй. Короче, я был
упрямым как баран. Не помогли даже уговоры Три А. Я бросил музыкальную школу.
Идиот и тупица. Сейчас я это
понимаю. Интересно, как бы сложилась моя жизнь, если бы тогда я послушал
взрослых? Может, я стал бы настоящим большим пианистом? Теперь уже поздно об
этом думать. Я бросил школу. После полугодовой борьбы, у родителей опустились
руки, и я стал свободным человеком. Мне не надо было четыре раза в неделю
ходить по городу с нотной папкой и каждый день просиживать по два-три часа за
фортепияно.
Что я приобрёл взамен? Массу
свободного времени, которое проводил, ползая по сараям, ловя в болоте маленьких
рыб «колюх», воруя в кулинарии пирожные и пытаясь догнать и перегнать в
хулиганстве своих ровесников. Догнать никого не получилось. И в переносном и в
буквальном смысле. А вот меня догоняли все. Например, когда мы подсматривали за
голыми тётеньками в бане и нас видел сторож, все убегали, а меня ловили. Когда
тырили пирожные из окна кулинарии, все успевали спрятаться и сожрать пирожные,
пока я врал тётенькам кондитершам, что я хороший мальчик, здесь просто гуляю и
вообще не при чём. И примерами такими я мог бы исписать десятки листов.
Но самым большим стрессом в
том богатом на разочарования году был другой случай. Я уговорил папу взять меня
с собой на охоту на глухаря. А вы знаете правило охоты на глухаря? Когда
глухарь токует, он почти не слышит, и можно подойти к нему очень-очень близко.
Но когда он замолкает, охотник должен замереть и не издавать ни малейшего шума.
Так вот, папа, я и ещё двое
охотников - папиных приятелей - пробирались к токовищу мелкими перебежками,
периодически замирая в самых неудобных позах. Глухари были где-то совсем рядом...
Кто же первый увидит птицу в густой хвое? Кому достанется первая добыча - нам с
папой или чужим дяденькам? И вот, когда все охотники замерли в последний,
видимо, перед выстрелом раз, а глухарь перестал токовать и внимательно
прислушивался к окружающей лесной тишине, я, неожиданно даже для самого себя,
громко пукнул. Поняли ли глухари, что обязаны мне жизнью, я не знаю. Знаю
только, что они все тут же улетели... Да и не до глухарей мне тогда было. Видимо,
вид мой был настолько жалким, что папа
просто посмотрел на меня грустным взглядом и сказал: «Домой поехали»... На
ближайшие два года охотничий сезон для меня был закрыт. Но не это главное.
Главное, что я тогда разочаровал папу.
В общем, жизнь подкидывала
мне один комплекс за другим, ну а я безуспешно пытался найти выход из этого
кошмарного лабиринта. Но где-то в моей взрослеющей голове уже зародилась та же
мысль, которую когда-то так четко сформулировал Александр Македонский: «Если
узел нельзя развязать, его надо разрубить».
