Олег Липовецкий

Жизнь №1. Глава вторая

 
{hsimage|С отцом и братом ||||} Моему папе Михаилу Давидовичу Липовецкому и моей маме Евгении Ушеровне Липовецкой посвящается
 
Все имена вымышлены, все совпадения случайны  
 
Я купил дочке пианино. «Красный Октябрь» 1965 года выпуска. Такое же, какое мама взяла в прокате, когда мне было шесть лет. Это было событие сравнимое для меня разве что с Новым годом. Однако по порядку.

Однажды я пришел из детского сада и с загадочным видом попросил маму и папу сесть на диван в большой комнате. Папа отложил газету, мама  недолепленые котлетки, и я начал грубое лоббирование своей идеи. Включив проигрыватель «Рекорд 320» и поставив пластинку группы, кажется, «Самоцветы», я под песню «Увезу тебя я в тундру» лихо отплясал вприсядку, а потом после восторженных родительских аплодисментов заявил, что хочу учиться играть на пианино. На резонное родительское предложение пойти в танцевальный кружок я ответил категорическим отказом и добавил, что они ничегошеньки не понимают в искусстве, а мне просто необходимо овладеть базовым инструментом мира музыки. Папе и маме не помогло ничего. И то, что они убедительно объясняли мне, что в музыкальную школу берут с семи лет, а мне только шесть, и то, что сейчас на дворе ноябрь, а вступительные экзамены в сентябре. Дело дошло до истерики, которая повторялась день за днем, как только я возвращался из садика. В конце концов родители сломались и папа позвонил в музыкальную школу.  Не знаю, каких трудов ему стоило уговорить педагогов сделать для меня исключение, но они это сделали.

И вот день настал. На меня надели матросский костюмчик, и за руку с папой я отправился на индивидуальный вступительный экзамен. Сердце моё трепетало, когда я переступил порог этого храма музыки, который располагался под шиферной крышей одноэтажного деревянного здания с печным отоплением. Потом, в перерывах между гаммами и этюдами, я с неизъяснимым, но таким знакомым всем нам наслаждением буду подбрасывать дрова в большую круглую печь и слушать рассказы моего любимого педагога по специальности Анатолия Александровича Алексеева или, как его звали старшие девочки, Три А.

Но это будет потом, а сейчас я уверенно хамил еще незнакомому мне Анатолию Александровичу, который в целях определения моих способностей пытался запутать меня в клавишах. Папа краснел и прятал глаза от педагогов, Анатолий Александрович счастливо хохотал и давал мне всё более сложные задания, а я свирепел от его, как мне казалось, попыток разрушить мою мечту и колотил по клавишам, не поддаваясь на его происки. В общем, меня взяли. Три А сказал, что никому меня не отдаст, и я буду учиться в его группе. У него не было правой ноги (протез, конечно был) и он нажимал педаль левой, а правую, когда садился за пианино всегда отставлял в сторону. Я нажимал на педаль правой. Прошло много лет, но когда я сажусь за пианино, отставляю левую ногу в сторону.

Остаток года в детском саду прошел просто сказочно. Я стал практически взрослым. Мне купили нотную папку, и я самостоятельно посещал музыкальную школу (ведь родители были на работе), уходя из детского сада раньше времени. Мне завидовали абсолютно все. Даже воспитатели. На детсадовском выпускном я исполнил два этюда, спел песню про пограничников и, конечно, сплясал вприсядку. Впереди была огромная светлая дорога, ведущая в школу, и огромная, необозримо огромная жизнь…

Да, забыл сказать, всё-таки было одно событие, омрачившее безоблачное небо моей самодостаточности. Девятого мая, а девятого мая родился мой папа, так что в доме всегда был двойной праздник, у нас собрались гости. Застолье как любой хороший домашний праздник поделилось на три этапа. Сначала взрослые говорили тосты и делились новостями,  потом пели под гитару и танцевали, а потом разрезали торт и стали грустить о том, как быстро летит время. Папин друг дядя Гриша со светлой грустью отметил, что и дети уже совсем большие… Все дружно и грустно вздохнули, и я, чтобы поддержать взрослый разговор, в тон дяде Грише, но достаточно гордо, добавил: «Да… и я вот уже с горшка на унитаз пересел…»… Взрыв смеха, который за этим последовал, даже ржанием назвать трудно. Я в слезах кинулся в свою комнату, которую от залы отделяла тонкая стенка, не заглушавшая неутихающего смеха, бросился на кровать и стал бить в стену ногами, пытаясь остановить это безудержное веселье. Минут через десять в комнату заглянул папа и пообещал, что я получу. Я оставил стенку в покое, но обиду на эту компанию, а особенно почему-то на дядю Гришу затаил нешуточную. Но это уже другая история.

Лето, как всегда, было долгожданным и, как всегда, оправдывало мои ожидания. Во-первых, у брата, который старше меня на пять лет, наступили каникулы, а это значит, что присмотр за моей персоной был поручен ему, и волей-неволей он вынужден был таскать меня с собой на прогулки, чтобы не сидеть дома. Я еще много буду рассказывать о своём брате Александре, который меня очень любит и с удовольствием почитывает эти строчки в свободное от более серьёзной литературы время, но для начала расскажу самую первую историю из нашего совместного бытия.

Однажды, давным-давно, когда я представлял собой орущего несмышлёного пупса, который лежал в коляске и непрестанно требовал к себе повышенного внимания, мои родители проснулись ночью от непривычной и зловещей тишины. Осознав, что тишина родилась из долгого отсутствия моего уже привычного визга, папа и мама ринулись в соседнюю комнату, где обычно ночевала моя колясочка и соответственно я, и обнаружили полное отсутствие обоих предметов. И только мой старший братишка мирно посапывал в своей кроватке. Меня, конечно, нашли. В подъезде, на площадке возле квартиры. Просто мой пятилетний брат, которого не на шутку раздражали мой визг и вследствие этого  невозможность смотреть цветные сны, выкатил меня на площадку, чтобы я не мешал ему грезить об охоте на бизонов верхом на мустанге, подаренном ему либо Винниту, либо Чингачгуком, — короче, одним из персонажей культовых фильмов о коренных американцах, в которых главного доброго индейца всегда играл не менее культовый югослав Гойко Митич. В общем, брату из-за меня попало тогда в первый раз. Потом  это «попало» повторится еще и еще и часто несправедливо, поскольку попадать должно было мне, но… он ведь старший.

Итак, мне исполнилось семь, мой брат таскал меня с собой на улицу, и я  жадно впитывал каждую каплю взрослой жизни, создавая непосильную обузу для своего брата и для всей двенадцатилетней компании, оккупировавшей наш двор. Это было  во-первых. А во-вторых, на носу был июль, время родительского отпуска, а значит и время сбора чемоданов, поезда,  моря, бабушки Клары и дедушки Давида, двоюродных братьев- одесситов и многого, многого ещё. Только одно беспокоило меня каждый год летом. Мы все уезжали в отпуск, а бабушка Рива оставалась одна ждать нас дома. Мне было её страшно жалко, и я всегда привозил ей в подарок ракушки. Если бы я мог, то я бы сейчас собрал все ракушки мира, чтобы бабушка Рива, сидя в своём кресле, всё так же смотрела телевизор, а её старые ноги грел бы наш полуспаниель-полуболонка Бимка.

Но лето неотвратимо стремилось к солнцестоянию, брат стремился отделаться от меня, родители  в отпуск, и в конце концов, как и каждый, год, мы все оказывались в плацкартном вагоне, несущем нас по необъятным заоконным просторам печеных пирожков, солёных огурцов, варёной картошки в полиэтиленовых пакетиках и других прелестей нашего великого железнодорожного пути. А путь этот лежал через невообразимо огромный и сказочно гудящий город Ленинград.

Время между прибытием на Московский вокзал и отбытием с Киевского, было посвящено осмотру достопримечательностей города Ленинграда и покупкой всяческой снеди в дорогу. Уже часа через два общесемейного шатания по Невскому проспекту я ныл о своей страшной усталости, о том, что у меня болят ноги, что мне жарко, что я хочу попить и  пописать, чем вызвал обыкновенное раздражение старшего брата. Раздражение старшего брата в свою очередь расшатало спокойствие папы, который в конце концов заявил маме, что ему самому эти экскурсии вовсе не нужны и что он уже видел эту люльку революции тысячу раз. Мама, как всегда, держалась до последнего. Она предложила найти воду, туалет и скамейку в любом удобном для нас порядке. Стоит ли говорить, что самое трудное было найти в Ленинграде туалет. Поэтому когда минут через сорок мы встретились у выхода из грязно-кафельного полуподвальчика, на несколько минут масло блаженного спокойствия пролилось на бурное внутрисемейное море. Но несколько минут прошли, нытьё моё возобновилось с новой силой, папа, таща меня за руку, ринулся на ближайший бульварчик, призывая маму не отставать, меня терпеть, а Шуру не волочь по земле сумку. К несчастью, вектор нашего стремительного движения пролегал мимо ларька с мороженым. В нашем городишке мороженого просто не было, вернее, оно появлялось по большим-пребольшим праздникам, поэтому глаза мои загорелись вожделением, и я заныл с новой силой, проклиная жару и умоляя папу осчастливить меня брикетом холодненького шоколадненького пломбира. Чтобы заткнуть фонтан стенаний, папа купил мороженое мне, а заодно себе, брату и маме. И вот я, сидя на скамейке, болтая ногами, которые не доставали до земли и, игнорируя мамины просьбы сначала держать во рту, а потом глотать, чтобы не простудиться, уже уплетаю за обе свои толстенькие щёчки волшебное лакомство.

После съеденных трёх четвертей брикета, я вдруг осознал, что доесть остальное просто не могу. Сказать об этом после того, как я умолял отца купить для меня эту манну небесную, я не мог — боялся праведного папиного гнева. Поэтому как ребёнок рассудительный я решил избавиться от остатков мороженого потихоньку, чтобы, как говорится, и овцы были сыты и волки целы. Оглядевшись по сторонам и не увидев урны, я, улучив момент, когда на меня никто не смотрел, быстрым и уверенным движением бросил остатки лакомства через плечо за спину. Бросок был сильным и, как оказалось, на удивление точным…

Теперь стоит ненадолго отвлечься на вопросы, касающиеся ландшафтного дизайна города Ленинграда, а точнее крохотной его части, ограничивающейся неопознанным бульварчиком, на котором мы разбили наш временный семейный лагерь. Так вот, бульвар этот состоял из двух дорожек, между которыми во всю его длину пролегала клумба, засаженная аккуратно подстриженными кусточками, сантиметров пятьдесят в высоту. По сторонам каждой из дорожек стояли сиденьями к дорожкам неудобные, но красивые чугунные скамейки. То есть скамеек на бульваре получалось четыре ряда, причем два внутренних ряда скамеек располагались друг к другу спинками. Теперь, если вы уяснили геометрию пространства, я могу вернуться к драматическим событиям того дня.

…Улучив момент, когда на меня никто не смотрел, быстрым и уверенным движением я бросил остатки мороженого через плечо за спину. Бросок был сильным и, как оказалось, на удивление точным. За нашими спинами раздался характерный шлепок, громкий и не совсем цензурный крик, и, обернувшись, мы увидели такое же, как наше, семейство (с той только разницей, что там были две дочки) и мороженое, которое медленно стекало по лицу папы двух обомлевших девочек. Вытаскивая из кармана платок и приговаривая «Извините ради бога, извините», наш папа бросился сквозь кусты к отцу соседнего семейства и, несмотря на его вялое сопротивление и слова «Ну не надо… не надо…», стал стирать с его лица липкую кашицу шоколадного пломбира. В это время мама разъяренно, но не больно шлёпала меня по заднице, я ревел, а брат дико ржал. Потом мы стремительно шли прочь, папа и мама молчали, а брат ржал. Потом папа остановился, и брат перестал ржать. Ему попало от папы. Чтоб не ржал. А мне не попало. Потому что два раза за одно и то же преступление не наказывают.

И вот мы снова в поезде, теперь уже в купейном вагоне, и вдоволь набродившись по коридорчику, и наевшись конфет, подаренных пассажирками из соседних купе, я сладко засыпаю под стук колёс и тихие родительские разговоры. Следующая станция — Крыжополь.

Да — да — да! Мои бабушка Клара и дедушка Давид жили в этом легендарном еврейском местечке, которое так часто упоминается в анекдотах о нашем брате. И мои папа с мамой родом именно оттуда. А значит в некоторой степени Крыжополь и моя родина.

Поезд останавливался в Крыжополе в два часа ночи и ровно на минуту. Из вагона  на насыпь (перрона там не было) вылетали наши чемоданы, потом снизу принимали маму, брата и меня. Папа покидал вагон последним. Потом мы ехали на телеге, запряженной настоящей лошадью и управляемой моим дядей Милей, сквозь непроглядную южную ночь по улицам местечка, и я вдыхал запах яблок и каштанов, слушая сказочно громких цикад и держась за такую надежную даже в темноте папину ногу.

У бабушки с дедушкой был самый вкусный дом, который я встречал в своей жизни. Каждая комната пахла в нём по-особенному, и каждый из этих запахов нравился мне. Спальня с двумя огромными кроватями, спинки которых украшали литые шишечки; гостиная, в огромные окна которой, сквозь закрытые ставни по утрам пробивались солнечные лучики, купающие в своих струйках золотые пылинки; холл с длиннющей полосатой дорожкой и зелёным баком для питьевой воды в углу и огромная кухня, в которой хозяйничала бабушка, выпекая невыносимо вкусные пироги с яблоками и вишней… Еще в доме была тёмная прохладная комната с всегда закрытыми окнами и большой печью, никогда не топившейся. Там в тазиках хранились куриные яйца, а на противнях приготовленные пирожки. А еще мне казалось, что там хранится какая-то тайна. Уплетая пирожки в тишине тёмной комнаты, я любил фантазировать о скрытых в ней секретах.

Наступало золотое для меня время. Дед с бабой баловали меня так, как, наверное, когда-нибудь я буду баловать своих внуков. Так как я был мальчиком добрым и любил весь мир, в том числе и животный, на период моего присутствия объявлялось полное равноправие между всеми животными и людьми. Кошки и куры безнаказанно разгуливали по всему дому и гадили где попало. Любые насильственные меры по отношению к братьям нашим меньшим тут же пресекались моим душераздирающим плачем и криками типа: «Ты что, бабушка! Курица же тоже человек! Она тоже жить хочет!». Дедушка, а дедушка занимал видное в крыжопольском обществе положение, тоже не обделял меня вниманием и раз в неделю водил в магазин игрушек. При его появлении продавцы вставали по стойке смирно, а я выбирал всё… ПРЕДСТАВЛЯЕТЕ?!… всё, что мне хотелось! Неделю я играл с новыми игрушками, а потом их раздавали соседским детям, и всё повторялось сначала. Однажды, я подслушал разговор дедушки и папы. Был он примерно таким:

Папа: Ты испортишь мне ребёнка.

Дед: Не испорчу.

Папа: Не смей его баловать!

Дед (ударяя ладонью по столу): Ты что здесь командуешь? Забыл, кто в семье старший?!

Папа: Папа, извини. Я не прав. Больше не буду.

Дед: Ладно, сынок, он же мой младший внук… Раз в году можно…

Потирая пухлые ладошки я по-детски радовался вседозволенности и своим маленьким мозгом понимал, что дед — это сила, раз его слушается даже папа.

А потом приходило  время отправляться дальше. Дальше — это в незабываемую своими рынками, старыми дворами, увешанными виноградом, весёлой Дерибасовской и, конечно, самими одесситами Одессу, где нас ждали папины племянники Ёся и Мишка. Мои двоюродные братья старше нас с братом ровно на двадцать лет и сейчас воспитывают своих внуков в далёком Израиле. А когда-то, в семьдесят девятом, они были молодыми людьми в расцвете красоты и здоровья; и младший отличался от старшего так же, как я отличаюсь от моего доброго и домашнего старшего брата. У обоих уже были семьи и дочери, так что я был дядей, чем страшно гордился. А ещё у них была дача в одном из лучших мест черноморского побережья — на Каролино- Бугазе или, как еще называли этот рай, — «Золотой косе». Медузы, обжигающий песок, невкусная тёплая кипячёная вода из молочной бутылки, разомлевшие персики, неунывающее солнце и топот ёжиков по ночам продолжались две недели и если бы не ежедневная ловля бычков и креветок, а также собирание ракушек для бабушки Ривы и одной девочки Марины из соседнего двора, то мой жаждущий деятельности организм сварился бы в мареве жаркого безделья, которым просто упивались мои родители.

Правда, некоторое разнообразие в их безмятежный отдых вносили мои солнечные удары, расстройства желудка и безуспешные попытки захлебнуться противной на вкус морской водой, но всё  же до конца испортить им отпуск я не смог. Да и не хотел. Я ведь был добрый мальчик, и все гадости, которые происходили по моей вине, совершались не со зла, а просто потому, что я… ну это я. Время морским приливом смывало дни, и приходила пора отправляться в обратный путь. Мы двигались на север, домой, по пути обрастая цветными корзинами, забитыми недозрелыми фруктами, которыми потом будут заняты все тёмные места нашей квартиры и её нашкафные пространства.

Я обожал возвращаться домой из отпуска. Вся квартира, наша с братом комната казались какими-то немножко другими, отвыкшими от нас. А бабушка… бабушка светилась счастьем и радовалась моим ракушкам так, как будто я привёз ей лекарство от больных коленей и от старости.

Август набирал силу и, как и все северные жители, мои родители стремились урвать каждый солнечный выходной, чтобы провести его на природе. В одну из таких суббот мне и представился случай отомстить дяде Грише за моё унижение на папином дне рождения. Тем более состав компании был абсолютно тем же. И вот на трёх машинах — мы на нашем белоснежном «Москвиче -412»,  дядя Витя с семьёй не помню на чем, но тоже на не менее приличном транспорте и дядя Гриша на служебном «Козле» отправились на живописный берег Ладоги. Надо сказать, что был дядя Гриша начальником, и «Козёл» у него был начальнической машиной — чистенькой, ухоженной и наполненной всякими примочками и финтифлюшками. А ещё дядя Гриша был мужчиной добрым и позволял мне, сидя в кабине своего выключенного автомобиля, крутить руль, издавая ртом звуки, как мне казалось, похожие на рёв мотора. 

Ну да ладно, не мучая вас долгой предысторией расскажу о том, как я нехорошо поступил с доверчивым дядей Гришей. Когда вся весёлая компания приняла под уху положенный напиток, а дети увлеклись игрой в прятки, я, обойдя полянку стороной, тихонько забрался в машину, стоявшую под деревьями, и снял её с ручника. «Козёл» оказался лёгким на подъём (точнее на спуск) и легко покатился вниз по склону, который заканчивался, как вы, наверное, уже догадались, прямо в самом большом в Европе, то есть в Ладожском озере. Я же выскочил из машины и тем же окружным путём примчался на другую сторону поляны, где мои сверстники с увлечением продолжали играть в прятки. Первым процесс движения транспортного средства заметил мой папа. Пролив ложку горячей ухи себе на грудь, он издал неопределенный звук, который ничего не сказал остальным участникам пикника, но всё же заставил их обернуться в сторону папиного ошалелого взгляда. Потом был короткий и бесполезный забег трёх взрослых мужчин, который закончился по грудь в воде, рядом с безвременно утопшим «Козлом». Естественно, что на всеобщий шум я прибежал с противоположной происшествию стороны, чем обеспечил себе полное и неоспоримое алиби.

Домой ехали на двух машинах. Было очень тесно, мне пришлось сидеть на коленях у непривычно серьёзного дяди Гриши, и я даже подумал о том, что лучше, наверное, было просто принести в его машину на лопате кусок муравейника. Но дело было сделано, моя честь восстановлена, а «Козёл» всё-таки был машиной служебной, и когда в следующие выходные дядя Гриша приехал к нам в гости на своей «Волге», с души моей упал небольшой, но всё же неприятный камень совести. Это, пожалуй, было последнее достойное упоминания большое дело моей дошкольной жизни.

Близился первый звонок…

 

  • Aлексей Kонкка

    Действительно, Кассиль вспоминается. И детство, конечно… Спасибо, Олег!

  • Олег Липовецкий

    [quote name=»Ольга»]Отличный рассказ, только в Ленинграде не было и нет Киевского вокзала…[/quote]

    Да, Ольга. Вы правы. В Ленинграде — Витебский. Киевский — в Москве. Перепутал.)

  • Валентина Акуленко

    Прочла залпом. Весело, сочно, точно. Но все же «дядю Гришу» жалковато. Маленький «добрый мальчик» отомстил родственнику по полной, с изобретательностью труднейшего из подростков.Читала ваш рассказ и вспоминала симпатичных братьев из «Кондуита и Швамбрании» Льва Кассиля. Спасибо, Олег! Талант не спрячешь. Новых вам успехов во всех ваших жанрах.

  • Ольга

    Отличный рассказ, только в Ленинграде не было и нет Киевского вокзала…

  • Карелочка

    Спасибо! Здорово! Обожаю бывать в Одессе. Так «вкусно» все описано! Очень жду продолжения!))

  • Бокачёва Юлия

    СУПЕР! Олег, спасибо!)))

  • Мария Голубева

    Поздно вечером читала. Едва сдерживала смех. Олег круче Эмиля из Лёниберги!

  • Катя Лобастова

    Вкусно, ярко, остро))). Честно, узнав о том, что Олег пишет, другого и не ждала. Еще хочу!!!

  • Анна сергеевна

    Рассказ о Вашем детстве читается залпом!
    Прекрасный стиль, динамика, юмор и этот озорной мальчишка покорили меня)))

  • Ольга Давыдова

    Великолепно! Прочла на одном дыхании, взволновало: на протяжении 16 лет мы всей семьей каждое лето непременно отправлялись на Украину, в маленькую деревню Полтавской области (оттуда родом мой отец) навестить бабушку (деда совсем не помню, мне было 3 года, когда его не стало). Вам удивительно точно удалось передать звуки и запахи… до сих пор помню, какими невероятно огромными и близкими казались звезды в ночном южном небе, стройные ряды пирамидальных тополей (у нас такие не растут), запах цветущего гречишного поля… Выходя утром на крыльцо перед завтраком мы срывали спелые абрикосы прямо с дерева. Возвращались из отпуска с полными чемоданами яблок (бедный папа), а потом, уже дома, встречали посылки с сухофруктами, орехами, семечками… Наверное, это одни из лучших моих детских воспоминаний. Олег, спасибо вам огромное!