Олег Липовецкий

Жизнь №1. Глава третья

{hsimage|"У меня есть брат Олег…"||||} Моему папе Михаилу Давидовичу Липовецкому и моей маме Евгении Ушеровне Липовецкой посвящается

Все имена вымышлены, все совпадения случайны  

Это был знаменательный день. Начинался новый этап жизни. Отрезок бытия длиной в десять лет, который на вечерах выпускников называется «Школьные годы чудесные».

 И вот, надев новенький, подчеркивающий все циркульные линии моей фигуры, школьный костюмчик и водрузив на плечи пахнущий свежим кожезаменителем зелёный ранец с божьей коровкой, я с мамой и папой отправился навстречу среднему образованию, неся букет красных гладиолусов и желание впитать в себя всё новое и неизвестное.

Первый звонок прошёл радостно и быстро, потому что лил дождь, и наскоро поцеловав растроганных родителей, я отправился в свой 1 «Б» класс знакомиться с людьми, которые должны были стать моими спутниками на ближайшие восемь-десять лет.
Первый урок я не помню. А вот первую перемену помню хорошо. На ней я познакомился с Димой Титоренко. Вернее, он познакомился со мной. Я как раз убирал тетрадь в ранец, когда он тихонько подошёл сзади и пнул меня по моей упитанной попе.

— Привет, жирный, — это были первые его слова.

С этого дня он именно так здоровался со мной каждый день на протяжении примерно семи лет. Причем  пендаль тоже входил в обязательную программу приветствия. Но в тот момент это было ново и непривычно. Раньше к моим ягодицам прикасалась только ладонь отца, да и то достаточно редко. А самое обидное, что я слышал по поводу своей фигуры, беззлобное «пончик». Физический и моральный ущерб, нанесённый мне, был так внезапен и силён, что я на некоторое время оцепенел. Димочка был ребёнком нетерпеливым, поэтому тут же продолжил процедуру знакомства.

— Чего не здороваешься? — приветливо спросил он и стукнул меня по голове моим первым учебником. Тут я очнулся. Я был мальчиком миролюбивым, никогда не дрался и не умел этого делать, поэтому я в него плюнул. Дима долго бил меня кулаками, топтал мой портфель и плевался, пока не израсходовал всю слюну. Моё поражение было полным и бесповоротным.

На этом мои «Школьные годы чудесные» закончились, и началась тяжелая каждодневная борьба. С собой, с окружающим миром и, конечно с Димой Титоренко. Борьбу эту, естественно, никто не замечал, потому что она была тихой и невидимой для окружающего мира. Иногда, когда маленькие гейзеры моего негодования пробивались на поверхность, я бывал бит. Но это закаляло мой характер. Я научился скрывать обиду и злость. И прощать я тоже научился. Тех, кто обижал меня случайно или за компанию. Но таких, как Дима Титоренко я прощать не собирался. Я просто ждал. Ждал и закручивал в себе пружину. Ждать пришлось долго, но об этом позже. А пока мне нужен был способ избежать физического и морального насилия. Выход был один — учиться лучше всех. Авторитет всезнайки и умение решать самые сложные домашние задания спасали меня от ежедневных унижений. Правда, делать домашние задания для Димы Титоренко уже само по себе было унижением, но не шло ни в какое сравнение с публичными подзатыльниками и прозвищем «Жирная Люба» (от фамилии Любашевский).
Природная моя мягкость и привитая родителями воспитанность не позволяли мне вымещать мои обиды на более слабых (хотя вряд ли такие были), а так же на кошках собаках и птицах. Но какой-то выход для моих эмоций должен был быть. Я же должен был компенсировать все минусы, хоть на какой- нибудь плюс. И этот выход нашёлся.

Я знаю, что многие дети проходят возрастную  клептоманию. Я её тоже прошёл. Воровал я дерзко и всё подряд. В гардеробе школы, в гостях у друзей, в карманах папы, мамы и брата, на работе у мамы…

У мамы на работе женщины скидывались мелочью, чтобы купить что-нибудь к чаю, а я, возвращаясь домой из школы, часто заходил на мамину работу. Мне нравились полированные столы, счёты, калькуляторы, большой таинственный сейф и кабинет директора, стены которого были обиты пластиковыми вкладышами из конфетных коробок (от этого в кабинете всегда пахло шоколадом). Так вот, однажды я зашел к маме как раз в обеденный перерыв, когда в конторе никого не было, кроме женщины, которая дежурила в пункте проката, принадлежащего маминому ведомству. Я вошел в кабинет и увидел на столе ровненькую стопочку серебристых двадцатикопеечных монет… Дальше ничего объяснять не нужно. Зайдя в соседний магазин промтоваров я купил какие- то цепочки, из которых сделал впоследствии очередной клад, а в кулинарии штук пять свежих сочников, которые умял, пока шёл домой, чтобы не объяснять, откуда я взял на них деньги.

Вечером мама, посадив меня рядом с собой, спросила, заходил ли я к ней на работу. Отрицать это было глупо — меня видели. Я кивнул головой. Тогда мама задала мне следующий вопрос:

— Сынок, а ты ничего не брал со стола в кабинете?.

— Нет, мамочка, а что случилось? — невинно ответствовал я, заглядывая в добрые мамины глаза.

— Честное слово, сынок?

— Честное слово, мамочка…

На этом разговор был закончен. Но это всё предыстория, которая была необходима, дабы вы поняли, что хотя меня и не поймали ни разу, а как говорится, не пойман — не вор, репутация моя была подмочена, и через некоторое время родители перестали оставлять в карманах мелочь, а меня  в пустых рабочих кабинетах.
 Ну а теперь главное. Пик моей воровской карьеры пришелся на зимние каникулы. Папа, а папа у меня врач, с момента покупки первой нашей машины, которая появилась в семье раньше меня (как вы помните, это был лебедино-белый «москвич-412»), копил на «жигули». И наконец время пришло. Точнее очередь подошла. Накопить было мало, надо было ждать, пока тольяттинский завод сделает именно твою машину. И вот этот момент пришел. Папа снял со сберкнижки огромную по тем временам сумму — восемь тысяч двести рублей и, разделив на восемь стопочек, положил в шкаф, который закрыл на ключ. Это было днём. Я не видел, что папа положил в шкаф, но я видел, что шкаф был заперт на ключ, чего обычно не делалось.

Любопытство моё было раскалено до предела, когда я увидел, что папа положил ключ в карман пиджака, в котором и ушел на работу. Благо, папина работа была рядом, а я был мальчиком с хорошей фантазией. Буквально через полчаса, выждав, когда папа выйдет в белом халате из кабинета, я добрался до папиного пиджака, висящего на стуле, а следовательно и до ключа. Времени было немного. В любой момент из школы мог вернуться старший брат. Бегом вернувшись домой, я ринулся к шкафу, открыл заветную дверцу и…   остановился как громом пораженный. Такого количества денег я не видел никогда. Восемь толстеньких стопок новеньких, пахнущих наклейками купюр (вы, кстати, обращали внимание, что новые деньги пахнут переводными картинками?), лежали на верхней полке, перетянутые черными медицинскими резинками. Справедливо рассудив, что если из каждой стопки взять по чуть-чуть, то будет совсем незаметно, я быстро изъял неведомую мне сумму из семейных сбережений. Оставить такое богатство без присмотра я не мог, а ключ надо было вернуть. Оставалось одно — взять с собой.

Запихав купюры в колготки, я закрыл шкаф, оделся и вновь отправился к папе на работу. Папа сидел за столом и заполнял историю чьей-то болезни. Войдя в кабинет, я сообщил папе, что тоже хочу быть врачом, что мне скучно одному дома, что я его люблю и можно посижу у него в кабинете и порисую. Отказать ребёнку после таких слов, как вы понимаете, практически невозможно. Я остался рисовать в кабинете папы. Положить ключ в карман было уже просто делом техники. Я рисовал до самого окончания рабочего дня и вернулся домой вместе с папой.

Дальше было вот что: после ужина папа решил ещё раз подержать в руках плоды восьмилетних трудов. Пересчитав всё нажитое непосильным трудом, он с ужасом обнаружил, что не хватает почти двух тысяч. Папа мой человек умный, поэтому не стал кричать, а тихонько вышел с мамой на кухню. Потом они позвали брата Шуру. Я надел латы и опустил забрало, приготовившись к страшному штурму, но всё оказалось совсем не так, как я ожидал. Через минут пять в комнату вошел брат, сел рядом и тихонько спросил (далее я просто перескажу наш короткий диалог):
Шура: — Олег, ты деньги взял?
Я: — Какие деньги?
Шура: — Ну, ты же знаешь…
Я: — Ничего я не брал.
Шура: — Я же твой брат! Ты что, со мной не поделишься?
Я (после паузы): —  … поделюсь.
Шура: — Значит ты взял?
Я: — Ага.
Шура: — А где спрятал?
Я: — Не скажу.
Шура: — Мне?! Брату родному не скажешь?! Эх ты…
Я: — Ладно, скажу. В колготках.
Шура: — В каких?
Я: — Вот в этих.
 И над квартирой взвился Шурин крик: «Па-а-а-па, они у него в колготках!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

Затем была очень короткая погоня. Так как путь к туалету мне был отрезан изначально, я рванул в другую сторону. Другая сторона кончалась в родительской спальне. Под кроватью. Оттуда меня и выволок папа за одетые в золотые колготки конечности. Из золотых колготок меня буквально вытряхнули. А вместе со мной вытряхнулись и новенькие, но уже изрядно помятые советские дензнаки.   Наказание было страшным: мне объявили бойкот. Все. Даже бабушка Рива. Я рыдал, просил прощения, клялся, что больше не буду, отдал стыренную несколько дней назад мелочь — ничего не помогло. Семья была непреклонна.
Лёжа в постели и глотая слёзы отвергнутого раскаяния, я решил отомстить брату за его вероломство. И вот, когда квартира погрузилась в сон, и двигался только снег, пролетающий мимо уличного фонаря, стоящего прямо напротив окна детской, я… знаете что сделал? Не понимаю, как в голову семилетнего ребёнка могла прийти эта мысль, но именно это я и сделал. Я взял свой школьный пластилин и выложил его из коробки на батарею. Весь. Когда пластилин нагрелся и стал мягким и липким как жвачка, я взял эту разноцветную массу и… приклеил шевелюру спящего старшего брата к деревянной спинке кровати. А потом лёг спать с чувством выполненного долга и полного морального удовлетворения.

Проснулся я под утро от истошного Шуриного крика. Братик захотел в туалет, но не смог встать с кровати. А вы бы не заорали на его месте? Пластилин за ночь застыл и намертво влип в черные шелковые кудри моего брата, прочно соединив их со спинкой кровати. Брата подстригли налысо, сначала, конечно, отрезав ножницами от спинки. Мне продлили бойкот, запретили гулять, ходить в гости, в кино и смотреть телевизор. Короче, меня арестовали. Но брату, естественно, было этого мало. Ему нужна была морально-физическая компенсация ущерба. Ведь все ровесники, которые его встречали, спрашивали одно и то же: «Что? Вши?» и с опаской отодвигались подальше. А он не мог им признаться, что его так уделал младший брат. Уж лучше — вши…

Итак, теперь он жаждал добраться до меня. На следующий день, а следующим днём была суббота, на завтрак подавалось моё любимое лакомство — яйца всмятку. Я только недавно стал есть это изысканное блюдо самостоятельно, без помощи мамы. Так вот, не успел я снять с верхушечки яйца скорлупу, как проходящий мимо Шура выхватил желанное лакомство из моих рук и расплющил его о мою голову. Истекая желтком, я понял, что это война и следующий ход мой. Я вынашивал   план мести до понедельника. И выносил.
В понедельник, вернувшись из школы, я спрятал свои вещи, как будто меня нет дома, и залез под письменный стол. Где то через час пришел брат. Минут двадцать он обедал, а потом сел за письменный стол делать уроки. Я подождал еще минут десять и укусил его за ногу. Сейчас я понимаю, что это было слишком жестоко. Что человек мог остаться заикой на всю жизнь, но тогда… Эффект превзошел все мои ожидания. Шура издал звук гибнущего поросёнка, прямо из положения сидя запрыгнул на стол и попытался залезть на стену, разодрав когтями плакат с изображением Марадоны. Я же, выскочив из-за стола, прокричал что-то типа: «Предатель, это тебе за деньги и яйцо!» Брат потерял самоконтроль и, схватив железную модель истребителя ЯК-40, кинулся ко мне с признаками ярко выраженной агрессии.

Как вы понимаете, я уже был взрослым и понимал, что дверь туалета не спасает от возмездия. Поэтому, в чём был, в том и рванул из квартиры в подъезд, из подъезда на улицу, а там куда понесли ноги. Напомню, что на дворе стояла суровая карельская зима (до глобального потепления еще оставалось лет двадцать), а я был в колготках и фланелевой рубашонке. Брат бежал за мной, наверное, уже просто хотел остановить и вернуть домой, но у страха глаза велики, и я мчался, пока не оторвался от него на безопасное расстояние. То есть, пока он не потерял меня из виду.

Оглядевшись, я понял, что нахожусь километрах в полутора от дома, рядом с будкой железнодорожного переезда и что у меня сейчас отвалятся ноги, потому что, как вы поняли, бежал я без обуви, в одних колготках. Возле будки копошились женщины в оранжевых жилетах из разряда тех русских женщин, что не только коня на скаку, но и поезд на переезде легко остановить могут. Они помахивали ломами и лопатами и обсуждали превосходство ядерного потенциала Советского Союза над аналогичными запасами американцев. Увидев синего ребёнка, они всполошились и, забыв про боеголовки, потащили меня в будку. Раздели, растёрли, укутали в какие-то теплущие платки и свитера и стали отпаивать чаем с вареньем. Когда мои зубы перестали выбивать на чашке ирландские танцы, одна из спасительниц спросила, кто я и что здесь делаю в таком виде. Я ответил коротко и просто: «Я Олег Любашевский. Меня дома бьют».

Через двадцать минут за мной приехал папа. Ох, как досталось брату… Я выиграл войну. Но радости не было. Было жалко брата, который схлопотал благодаря моим военным хитростям, а я ведь его люблю.
Он меня, несмотря ни на что, тоже. Когда я ходил в подготовительную группу детсада, брат на моё семилетие написал мне стихи, которые я и привожу в завершение этой главы полностью и без купюр.
 
 У меня есть брат Олег,
 Он — хороший человек!
 Возрастом Олег — семь лет.
 Ходит в садик он давно,
 Любят в садике его.
Там ребята вместе спят,
 А потом идут гулять.
Там играют и рисуют
 Целый, целый, целый день!
 Лучше садика, поверьте,
Не найдёте вы нигде!!!
 

  • Вохобжон

    Олежа, пиши, пожалуйста. У тебя получается.

  • галина

    Спектакль посмотрела. Как говорила моя харьковская тетушка: «фильм не моей эстетики». Тетушка имела в виду кино про несчастную женскую долю. А Федорова хороша! Необыкновенно! Жаль, что для этой актрисы нет нового Чехова. И это прямо беда нашего времени — актрисы есть, а чеховых нет.

  • От редакции

    Спектакль можно посмотреть 30 января, 19 февраля.

  • галина

    Олег, добрый день! Чииаю с интересом Ваши «мемуары». Честно, простодушно, искренне, естественно.Жду продолжения. Наверное, это одна из причин, почему пьесу пока не передала в кукольный. Также хочу посмотреть ваш с Федоровой спектакль, о котором слышала много хорошего. Не могли бы Вы мне сообщить, когда следующий показ?

  • Карелочка

    Я тоже с нетерпением буду ждать продолжения! Глава третья, как и первые две, заставила удивиться, посмеяться и вспомнить свои «войны» с сестрами…)))

  • Наташа Галютина

    Олег, это чудесно!!!

  • Aлексей Kонкка

    Да, если предыдущие дошкольные годы навевали хоть и более жесткий (но и ближе к правде, конечно) вариант Кассиля, то здесь уже Финн с Сойером (с их дохлыми кошками) просто отдыхают))) Многое узнаваемо)), правда, мои школьные пакости начались значительно позже, но зато и уровень их был эпохальным! С нетерпением ждем продолжения!

  • Александр Липовецкий

    Анна Сергееевна ,все практически так и было,надо признать…:))))

  • Анна Сергееевна

    Ну признайтесь, Олег, здесь немало фактов гиперболизировано! Уж слишком не по детски агрессивен главный герой. И уж такой мастак на выдумки отмщения! Внутренние «монологи» героя, его раздумья прописаны великолепно!))

  • Вероника

    Какой чудный ребёнок! Я просто плАчу! Замечательные рассказы.