Олег Липовецкий

Жизнь №1. Глава четвертая

{hsimage|"Я вошёл в число избранных, коим первым предстояло повязать красный шелковый галстук" ||||} Моему папе Михаилу Давидовичу Липовецкому и моей маме Евгении Ушеровне Липовецкой посвящается
 
Все имена вымышлены, все совпадения случайны 
 
Шло время,  я взрослел, и к третьему классу всё так же не мог дать сдачи Диме Титоренко, но зато был лучшим учеником, командиром октябрятского отряда и сыграл выпускную программу музыкальной школы, до которой мне полагалось расти ещё  четыре года.

За это меня возили в столицу, и снимали в какой-то передаче, где мне пророчили будущее великого пианиста. Три А мною гордился и лично приходил к нам домой настраивать пианино. Я очень любил эти вечера. Потому что потом все садились за стол, и Анатолий Александрович рассказывал о своей молодости и о том, как хорошо быть студентом консерватории. Кажется, он по-настоящему верил в меня и моё музыкальное будущее.

Моё музыкальное будущее было ещё далеко, а вот моя политическая карьера уже начала складываться. Я был одним из самых заслуженных октябрят школы, поэтому и вошёл в число избранных, коим первым предстояло повязать на шею красный шелковый галстук — символ единения коммунистической партии и всех прогрессивных детей  в возрасте от десяти до четырнадцати лет.

Это случилось весной. Мерзким дождливым апрельским днём нас вывезли на двенадцатый километр загородной дороги к местам боевой славы времён Великой Отечественной войны.  С нами ехало знамя пионерской дружины, классная руководительница Вера Георгиевна, три барабанщика, два горниста и пять лучших комсомольцев из седьмого «Б» (нашего шефского класса). Вступление в ряды  Всесоюзной Пионерской Организации было назначено ровно на 15.00, но передвижная радиоточка запаздывала, а, как говорится, какой праздник без хорошей песни. В  ожидании прибытия музыки на колёсах мы занялись исследованием близлежащих территорий. Минут через сорок, ко времени прибытия радиомашины, мы, промочив ноги в заросшей камышами мелкой речушке и до полусмерти напугав восторженными криками местного бобра, выстроились в нестройную шеренгу под голос то  ли Кобзона то  ли Магомаева, с трудом пробивающийся сквозь скрежет и шипение громкоговорителей на крыше машины.

«И Ленин такой молодой», — разлетелось над притихшим многовековым лесом… Чеканяще-чавкающим шагом, разбрызгивая грязь, знаменосцы пронесли слегка намокшее алое полотнище. Барабанщики отбили марш, горнисты протрубили, и мы, дрожащими от волнения голосами, начали: «Вступая в ряды пионерской организации, торжественно клянусь…». Потом нежные девичьи руки комсомолки из шефского класса завязали под моим вторым подбородком знаменитый пионерский узел, и я заплакал. От торжественности момента, от сознания того, что теперь я  пионер и от гордости за свою великую страну и пионера-героя Володю Дубинина, имя которого носила пионерская дружина нашей школы.

На следующий день состоялось собрание первых восьми членов нашего пионерского отряда, и я был выбран его командиром. Командир отряда — это звучало гордо, но вызывало зависть, а, следовательно, и отрицательные эмоции у Димы Титоренко. Так что я выполнял торжественную пионерскую клятву «Жить, учиться и бороться…» Чтобы жить, учился и боролся как завещал великий Ленин. Я даже попытался перебороть природный пацифизм, пошел во дворец пионеров и записался в секцию бокса. Меня хватило на два занятия. Потому что на третье занятие в секцию пришел Дима Титоренко. И, конечно, по всем известному закону подлости, нас, как двух новичков, поставили в пару. Он сразу разбил мне нос.

После этого мне расхотелось заниматься боксом, и я пошел в кружок мягкой игрушки. Мне там нравилось. Там занимались только девочки, и никто меня не бил. Правда, это дело тоже пришлось бросить, потому что весть о моём новом увлечении быстро разлетелась по школе, и к моему прозвищу «Жирная Люба» прибавилось еще одно: «Плюшевый кабан».

Несмотря на все невзгоды и репрессии мой растущий и кипящий мозг алкал знаний, и я перебывал практически во всех кружках пионерского дворца. Мастерскую мягкой игрушки я сменил на кружок юннатов, откуда ушел, потому что зимой нужно было ходить на лыжах в лес и изучать следы животных, а я, как всегда, отставал, меня дразнили, лыжи ломались…

Потом были кружок рисования, фотокружок, авиамодельный, туристический, военно-патриотический и даже одно занятие в секции картинга. Вернее, не одно занятие, а одна попытка. Оказалось, что мне в картинге тесно…

В общем, к пятому классу я перепробовал все занятия, названия которых можно было написать в тетрадке-анкете (знаете, такие были у всех уважающих себя школьниц) напротив графы «твоё хобби».

Лишь одно моё хобби оставалось неизменным — музыка. Не знаю уж почему… Наверное, потому, что пианино было моим самым надёжным другом. Пианино и пёс Бимка — болонка с ушами спаниеля и глазами грустного человека. Бимка, как и я, был пацифистом. Не выносил насилия и реагировал на него истерическим лаем. Брат тоже очень любил Бимку, поэтому если я видел, что Шура выносит пса из комнаты и закрывает дверь, то понимал — сейчас будет бить. А выносил мой братик пса, как вы понимаете, довольно часто, потому что вместе с нашим взрослением взрослели и наши конфликты.

Я становился всё изобретательнее, а мои стратегические и тактические ходы всё тоньше. К примеру, когда на магнитофоне стояла бобина с последним альбомом каких-нибудь модных хитов, которые брат с неимоверным трудом доставал у каких-то меломанов, я спичкой прижимал магнитную головку магнитофона, отвечающую за запись, к плёнке, а когда брат своей рукой включал магнитофон — хиты стирались. Шура не понимал в чём дело, а я потом потихоньку убирал спичку и всё…

Но наши конфликты были конфликтами братьев, которые разрешались, и через пять минут мы уже сидели за настольным хоккеем или щекотали друг  другу пятки. Да-да, мы любили полежать перед телевизором на диване валетом, просматривая фильм про какого-нибудь капитана Немо и щекоча друг  другу пятки… Эдакие вот сибариты. Правда, и тут иногда возникали конфликты из-за качества взаимооказываемых услуг.

В общем, текла обычная счастливая детская жизнь, если не считать постоянного прессинга со стороны Димы Титоренко и проблем с подтягиванием на турнике во время уроков физкультуры. Ввиду своего недетского веса я не мог даже чуть-чуть приблизить свой подбородок к заветной перекладине. Зато я хорошо плавал. Не потому, что я был той самой субстанцией, которая не тонет, а по причине ежегодного пребывания на Черном море. Так что уроки физкультуры в бассейне я не пропускал никогда. Они были моим звёздным часом. После команды «Старт!» я смело бросался навстречу бездне школьного пятнадцатиметрового лягушатника, и пока мои северные одноклассники пытались дотащить свои рахитичные тела до противоположного бортика, я уже возвращался обратно, бороздя просторы бассейна пухлыми загорелыми руками.

Жизнь была понятна и шла своим чередом. Хотя нет, было одно происшествие, которое на некоторое время осталось вопросом в моей детской голове. Однажды, когда я гулял с Бимкой, ко мне подошел сосед по двору (взрослый подвыпивший дяденька) и, ухмыляясь, спросил: «А ты знаешь, что ты еврей?» Я ответил: «Нет, а кто это?». Дяденька засмеялся, и со словами «Ещё узнаешь…» ушёл… Я вернулся домой и сел с бабушкой пить чай. Я очень любил пить чай с бабушкой Ривой, потому что мы болтали с ней о всякой всячине, и она разговаривала со мной как с взрослым. И вот, когда мы сели пить чай, и бабушка опустила в свою кружку коржик (у неё не было зубов, и она размачивала коржики в чае). Кстати, я всегда повторял за ней и до сих пор обожаю пить чай, закусывая размоченным молочным коржиком. Так вот, бабушка принялась размачивать коржик, а я задал интересующий меня вопрос. «Бабушка, я еврей?» Рука бабушки Ривы замерла и она, по-прежнему глядя на чашку, ответила: «Да…»  «А кто это?», — спросил я. Бабушкин коржик отломился и стал, плавая в чашке, медленно превращаться в кашицу. Она подняла на меня глаза и тихим бабушкиным голосом рассказала о великом народе, об исходе из Египта, о Моисее, о каких-то чудесах… Я мало что понял и ничего не запомнил… Хотя нет, неправда. Именно тогда я запомнил одно — евреи великий народ, который много терпел… Вспомнив про Диму Титоренко, я подумал, что я и вправду еврей.

Я пил чай, а бабушка грустно смотрела на меня. Сейчас я понимаю то, что она поняла тогда, — взрослый мир первый раз нарушил границы моего детства. Пока ещё незаметно для меня, но неотвратимо взрослая жизнь начала разрушать радужную оболочку незнания, которая делает такими счастливыми и мудрыми детские сердца. Детство будет со мной ещё много лет, оно будет сопротивляться и отказываться уходить, но именно тогда на моё детство было совершено первое нападение. Чем оно помешало взрослому человеку? Не знаю…. Но не дай мне бог когда-нибудь разрушить чье- то детство.

 

  • марина

    Спасибо большое…читаю с удовольствием, жду с нетерпением )))

  • Олег Липовецкий

    Друзья! Все совпадения в моих рассказах случайны! Все ситуации — вымышлены! Если у вас возникают параллели и ассоциации, то это только ваши фантазии! :)))

  • Римма

    Валентина Георгиевна. Классного руководителя звали Валентина Георгиевна.