Олег Липовецкий

Жизнь №1. Глава шестая

{hsimage|"Идея была проста и гениальна! Очень много земляники!" ||||} Моему папе Михаилу Давидовичу Липовецкому и моей маме Евгении Ушеровне Липовецкой посвящается

Все имена вымышлены, все совпадения случайны

Очередное лето принесло в наш северный край долгожданные каникулы, удивительно жёлтые одуванчики, синее изо всех сил небо и купание в Ладоге, нагретой щедрым солнцем градусов аж до девятнадцати. А еще новые приключения и первое осознанное чувство к девушке…Но всё по порядку.

Отработав на пришкольном участке положенную трудовую повинность (иногда только за себя, а чаще еще и за Диму Титоренко, который всеми силами старался попасть со мной в одну смену), я, отряхнув с себя прах рабовладельческого строя, мчался в подвал за велосипедом.

Надо сказать, велосипед летом был, пожалуй, самым важным и необходимым атрибутом питкярантских подростков. Как… конь у мушкетёра… Ну, а если говорить конкретно обо мне, то как у Портоса. У меня велосипед — был! Это было моим великим счастьем и моим великим позором.

Счастьем, потому что у меня была возможность участвовать с нашей дворовой мушкетерской ротой в загородных прогулках (счастьем, несмотря на то, что когда мои друзья, весело крутя педали, въезжали в горки, я, спрыгнув с велосипеда, пыхтя и обливаясь потом, катил его к заветной вершине). А так как Карелия, как мы знаем из курса школьной географии, всегда была холмистой равниной, эти прогулки превращались для меня в настоящий марш-бросок. И тем не менее это было счастьем.

Теперь о позоре… Да-да. Это был тот самый велосипед, который я покрасил в подарок своему братцу. Шура тогда от подарка наотрез отказался, а папа сказал, что нет худа без добра. Что теперь не надо мне покупать велосипед. Что я уже сделал себе самый лучший подарок своими руками. То есть брату купили новый велик «Аист», а мне просто опустили седло на стареньком «Орлёнке», чтобы я смог дотянуться пухлыми ножками до салатовых педалей.

Я как сейчас помню свой первый заезд на этом нежно-зелёном чудовище. Дело в том, что я не умел тормозить. В том смысле, что крутить педали вперёд у меня получалось, а вот назад ну никак. В этот день мама принесла мне из ателье новые вельветовые брючки. Вообще, мне почти всю одежду либо шили в ателье, либо укорачивали там же. Дело в том, что в магазине было невозможно купить одежду с таким соответствием обычного детского роста и необычной недетской ширины. Так вот, выпросив у мамы поносить на улицу эти новые брючки (очень аккуратно и всего на полчасика), я решил обновить не только новые вельветки, но и старый велосипед. Было страшно. Но сказав себе: «Один раз вокруг дома!», я оттолкнулся ногой от бордюра и медленно двинулся навстречу своей судьбе.

На первом этаже нашего дома находился ресторан. Вход в него располагался на противоположной от подъездов стороне. И там, возле входа в это единственное тогда в Питкяранте злачное место, летом всегда торговали квасом из бочки.

Вот к чему я это вам всё рассказываю. Благополучно объехав одну сторону дома и вывернув из-за его торца, я увидел длиннющую очередь с бидончиками и трёхлитровыми банками, которая, извиваясь хищной анакондой, пересекала тротуар, по коему я и двигался, оценивая сложившуюся ситуацию и стремительно приближаясь к невинным, ничего не подозревающим любителям кваса. Расстояние сокращалось с катастрофической скоростью, руки мои, как всегда в подобных ситуациях, резко вспотели и намертво влипли в руль моего педального коня. Настолько влипли, что я не мог пошевелить пальцем, чтобы дёрнуть за рычажок велосипедного звонка. Когда до первой жертвы оставалось метра три, я, осознав неминуемое, истошно завопил: «Би-бииииип», безуспешно попытался провернуть педали назад и, закрыв глаза, врезался в толпу.

Испуганные питкярантцы шарахнулись в стороны, разбрызгивая квас и роняя на асфальт банки и друг друга. Я же, протаранив толпу, открыл глаза и в туже секунду взлетел.

Тут не было никакого чуда. И взлетел я ненадолго. Только для того, чтобы перелететь капот белой «волги», колесо которой с разбегу поцеловал мой салатовый болид. Я открыл глаза, взлетел, снова зажмурился и приземлился по другую сторону автомобиля, подняв небольшое, но эффектное облачко сухой летней грязи. Воздев над головой окровавленные ладони, я, шатаясь, встал с негостеприимной земли и, глотая слёзы боли и унижения, сдался на милость толпы. Толпа оказалась милостивой. Видимо, вид у меня действительно был до предела жалкий… Забыл сказать — мои новые брючки были украшены дырочками сантиметров по пятнадцать на обоих коленках. Жалостливая продавщица кваса омыла мои кровоточащие раны водой, а водитель «волги» даже довёл мой велосипед до подъезда.

Когда мама, еле сдерживая праведный гнев, дрожащим голосом сказала, что я больше не буду носить эти брюки, потому что не заслужил, я подумал, что это нестрашное наказание, потому что носить уже особо и нечего. После того как я был разукрашен зелёнкой в цвет моего велосипеда, мама брюки спрятала. Чтобы папа не узнал. Мама меня берегла. И папу тоже.

Но это всё к слову. Просто, чтоб вы знали, как нелегко мне давалась наука верховой езды. Речь пойдет о другом. Помните, я говорил о первом чувстве? Так вот! В то лето к нам во двор приехали две девушки. Две сестры. Лена и Эля. Им было лет по четырнадцать-пятнадцать, совсем взрослые, года на три старше меня. В том возрасте громадная разница, как вы понимаете.

В общем, все парни нашего двора, независимо от возраста, влюбились. Половина любила Лену, а половина Элю. Я любил Лену. Ну, любовью тогда это не называлось… Просто, когда я её видел, я густо краснел, не мог говорить, мне делалось жарко,  и смотрел я только в сторону. А хотелось только на неё. Вот.

Весь двор боролся за их внимание. Старшие тырили для них цветы, а мы тырили для них в магазинах конфеты. Каждый день на велосипедах мы, словно конный отряд, отправлялись за четыре километра от города, в деревеньку, осчастливленную присутствием в ней наших королев, которые отдыхали там на даче. Каждый день я отставал от своих стройных друзей и приезжал последним минут через пятнадцать. Представляете картину: все уже сидят кружочком на пригорочке под сосной и играют в карты. Во главе заседающих Лена и Эля, обложенные, словно кумиры, цветами и конфетами, рядом с ними фавориты из наших старших братьев, ну а потом, как и положено, по убыванию в возрасте, то есть замыкают круг мои ровесники.

И вот, когда все уже играли в карты, разогнавшись заранее, чтобы хватило сил въехать в горку, из-за холмика появлялся я. И когда до заветной вершины оставалось каких-то жалких два метра, Лена поднимала глаза и улыбалась мне. И так каждый день. Конечно, она делала это случайно… Но эффект был катастрофический. Схема реакции моего организма была неизменной (вы уже в курсе): меня бросало в жар, потели ладони, руки прилипали к рулю и, что самое страшное — немели ноги. И всё это за одну секунду. Как результат, мой велосипед останавливался в метре от финиша, а потом я под общий смех, не в силах затормозить или просто слезть с коня, скатывался задним ходом обратно под горку. А ведь хотелось быть героем… д`Артаньяном, капитаном Бладом или Чингачгуком на худой конец. Хотелось сидеть рядом с Ней, слушать Её смех и смотреть, как летнее солнце путается в Её каштановых волосах.

Короче, нужно было совершить подвиг. Что-нибудь выдающееся. Перебирая ночами все возможные способы стать героем, я с отчаянием понимал, что моих сил не хватит ни на один из известных человечеству подвигов. Решение пришло неожиданно. Земляника! Лена очень любила землянику. Просто обожала её. А я обожал Лену. Идея была проста и гениальна! Очень много земляники! Это действительно подвиг! Собрать руками пять литров маленьких, алых, пахнущих летом, вкуснющих ягодок и не съесть ни одной. Всё ради неё.

Решение было принято, и утром, стащив из кладовки пятилитровую пластмассовую банку, я отправился в поход. И это был еще один подвиг. Дело в том, что городок наш существовал благодаря целлюлозно-бумажному заводу, который и по сей день коптит воздух Питкяранты, порой удивляя приезжих неожиданными запахами, ассоциирующимися отнюдь не с «голубыми глазами озёр». Так вот, этот завод располагался на острове, который соединялся с материком длинным пешеходно-авто-железнодорожным мостом, и меж детей города ходили слухи, что на  заводском острове есть удивительные земляничные поляны. Слухи подтверждались тем, что родители, работающие на заводе, периодически приносили с работы плошки, полные спелой земляники. Естественно, остров был закрытой зоной, попасть на него можно было только через проходные на мосту. Но у меня был план. Надев белую рубашку и пионерский галстук и с трудом запихав банку и тетрадь в полоску в свой старый ранец, я смело отправился к проходной ЦБЗ «Питкяранта».

Перед самыми каникулами нас с классом водили на экскурсию по этому самому заводу. Главным пунктом экскурсии был музей истории предприятия, в котором работал древний-древний  дедушка, одетый в древний-древний коричневый костюм — тройку и галстук с ленинским горошком. Он сам был как экспонат музея. Может быть, не самый эффектный, но зато говорящий. Примерно за час мы узнали о том, как родился, вырос и расцвёл наш целлюлозный гигант, а вместе с ним и дедушка-экскурсовод. Видимо, наша классная руководительница видя, что объем информации для нас критичен, остановила дедушку где-то на середине истории, пообещав, что пятый «Б» класс напишет сочинение на тему «Мой любимый ЦБЗ». Дедушка, которого звали Пётр Сидорович, загорелся этой идеей и, чтобы промотивировать нас к творчеству, пообещал, что лучшее сочинение он обязательно поместит в музей. К великому моему счастью,  начались каникулы, и наша классная не успела выполнить своего обещания.

Как только я нашел путь великих свершений, я вскочил с кровати и, схватив чистую тетрадь и ручку, бросился на кухню. Это был первый в моей жизни акт сознательного творчества. Всё было как и положено: ночь, фонарь за окном, настольная лампа, бросающая на стены фантастические тени… Из известных штампов для творчества не хватало только сигарет. Но я прекрасно обошелся без них (мои лёгкие тогда ещё не изведали этого убийственного наслаждения), и примерно к пяти утра передо мной лежало готовое лучшее сочинение пятого «Б»  класса на тему «Мой любимый ЦБЗ». Оно действительно было вне конкуренции. Ведь других-то не было. Но, честное слово, писал я от души! Видимо, мои чувства к Лене сублимировались в отношение к заводу и Петру Сидоровичу. Даже сейчас я помню наизусть кусочек из этого сочинения. Вот он:

«Я смотрю на Петра Сидоровича и думаю о том, какой он прекрасный человек. Сколько пользы он принёс родному заводу. Думаю о том, что в колосках на великом гербе нашей Родины есть и его зёрнышко, а в кумаче, который укрывает эти колосья, есть и его ниточка!».

Блин. Мне было тогда 12 лет.

Итак, вооруженный «лучшим сочинением», пионерским галстуком и природным актёрским мастерством, к 8.30 утра я смело подошел к проходной и, растянув рот в ослепительной (как мне казалось) улыбке, заявил, что иду в музей и несу лучшее сочинение. Скучающая на проходной тётя позвонила Петру Сидоровичу и доложила, что пришел ученик 5 «Б» с сочинением. Уже через две минуты искрящийся энтузиазмом Дедушка заполнял на проходной пропуск, а еще через три уже зачитывался моим произведением, сидя за музейным столом, таким же древним как сам музей и его смотритель.

Как вы понимаете, после того, что прочел о себе в сочинении Пётр Сидорович, у него не могло возникнуть ни малейших сомнений, что это сочинение лучшее. Смахнув скупую слезу, он потрепал меня по голове и сказал, что я очень хороший мальчик. После этого отпер ключом одну из стеклянных музейных витрин и, открыв тетрадь на странице, где было написано о зёрнышке и ниточке, бережно, как драгоценность, положил её на полку рядом с каким-то пожелтевшим документом. Так я первый раз плюнул в вечность… Попал в историю. По крайней мере в историю целлюлозно-бумажного завода «Питкяранта». Возможно, моё сочинение и сейчас пылится в музейной витрине рядом с пожелтевшим разрешением горсовета от 1947 года на строительство собственного заводского свинарника.

Тем не менее цель была достигнута. Дедушка Петя, как он велел теперь мне его называть, подписал мой пропуск и,  угостив компотом с булочкой в заводской столовой, что явилось бонусом за «лучшее сочинение», отправил меня к проходной. Как только фигура Петра Сидоровича скрылась за поворотом, я изменил вектор движения и, делая вид, что очень занят, устремился в другую сторону. Миновав нереально огромную заводскую трубу и попутно ужаснувшись её высотой, я достиг границ заводской территории. Найти брешь в заборе, окружавшем завод, было только делом времени.

И вот я оказался за границей. В местах, где не ступала нога обычного подростка. Я уже чувствовал себя как минимум индейцем, ступившим на тропу войны. Ощущение таинственности, страха и чувство гордости смешивались в странный коктейль, который заставлял меня, пригнувшись, чтобы случайно не заметили, грациозно, как мне казалось, скользить по лесной тропинке, внимательно оглядываясь, и в то же время  представлять, как я красиво и мужественно я выгляжу со стороны.  Шаг за шагом я углублялся в лесную чащу острова и всё чаще обнаруживал возле тропинки брызги спелой земляники. Примерно километра через два тропинка вывела меня на каменистую лужайку, и я обомлел. Лужайка была не привычного сочно-зелёного цвета, а… Она вся была в красную крапинку. ДА! ДА! ДА! ДА! Она была усыпана спелой земляникой! Упав на колени, я принялся собирать драгоценные дары северного лета… Боже, как же мне хотелось съесть хотя бы одну ягоду!!! Но я же дал себе слово — всё только для Неё!

Обойдя три земляничных лужайки, часа за четыре я наполнил пятилитровую банку и, истекая слюной, но, не позволив себе даже прикоснуться к добыче, пустился в обратный путь, предвкушая эффект, который произведёт на Лену мой подарок и тем более мой рассказ о том, как я совершил подвиг. Вновь проникнув на территорию завода через уже знакомую брешь, я мелкими перебежками двинулся в сторону проходной. Оббегая невероятных, как я уже говорил, размеров заводскую трубу, я внезапно натолкнулся на писающего, на эту самую трубу, мальчика. Мы оба вскрикнули, и мальчик, так и не застегнув штаны, резко обернулся. Мои ладони вспотели и стиснули ранец с банкой, а ноги онемели и подкосились. Это был Дима Титоренко.

Именно сегодня Дима, как и я, прогулял «пришкольный участок». Именно сегодня он уговорил отца взять его с собой на работу. Именно в это время Димочка улизнул от бдительного родительского ока и именно в эту минуту оказался у трубы и захотел и здесь пометить свою территорию.

Обрызгав мои кеды, Дима застегнул брюки и, произнеся обычное приветствие: «Ну, привет, жирный!», сделал шаг в мою сторону. Я шарахнулся назад и глухо стукнулся затылком о каменную кладку, еще крепче прижав к себе портфель с бесценной ношей. Отступать было некуда. Позади была труба. Да и дело, в общем-то, тоже было труба…

От хищных Диминых глазок не укрылись мои судорожные объятия с ранцем и безнадёжно красные от земляничного сока пальцы. «Что у тебя там, кабан?» — спросил Димочка и коротко приказал: «Дай!». Мои губы беззвучно прошептали: «Нет», голова дрогнула в еле заметном отрицании, из глаз брызнули слёзы, а тело попыталось диффузировать в каменную стенку и слиться с ней, притворившись барельефом. От такой моей неслыханной наглости Димины маленькие глазки сделались удивлённо круглыми, и он молча отвесил мне пощёчину, после чего повторил приказ. Безнадёжность часто толкает нас на отчаянные поступки! А моё положение было безнадёжно. Внезапно и страшно крикнув нехорошее слово «сука», я изо всех сил оттолкнул Диму ранцем, развернулся лицом к трубе и, подпрыгнув, ухватился за железную скобу в её стене, сжимая в зубах ручку ранца.

Если вы знаете, все трубы оснащены лампочками наверху, чтобы их не задели самолёты-вертолёты, и скобами, по которым поднимаются к лампочкам, чтобы содержать их в исправности.

Это был первый раз, когда я сумел самостоятельно подтянуться на перекладине. Я даже не заметил, как это сделал. Вот что значит любовь плюс экстремальная ситуация. Моментально подтянувшись на первой скобе, я ухватился за вторую и стремительно полез вверх. Димочка в первую секунду обалдев от фантастичности происходящего, во вторую уже ринулся за мной, и, не отставая, взбирался по ржавым скобам. Я не думал, что труба когда-нибудь кончится. Подгоняемый животным страхом и громким дыханием Димы Титоренко, я просто убегал вверх. Кстати, высота трубы была ни много ни мало 50 метров. Через некоторое время я обратил внимание, что не слышу снизу Диминого дыхания. Оказывается, Димочка, которого не подгонял снизу страх, в какой-то момент обнаружил себя на высоте метров пятнадцати и счел благоразумным прекратить погоню, рассудив, что так как летать я не умею, он спокойно может подождать внизу. Поняв, что не слышу за спиной преследователя, я еще некоторое время по инерции лез вверх, постепенно замедляя движение, а потом остановился.

Остановился я на высоте метров в тридцать. Это где-то этажей десять. Но я еще не знал об этом. Знаете, я думаю, что трубы как-то связаны с моей кармой. Помните водосточную трубу из детского сада? Вот-вот…

Возвращаюсь к драматическим событиям того дня. Чтобы оценить обстановку я медленно повернул голову и посмотрел вниз. Я висел на отвесной стене, на высоте пятнадцатого этажа, а вокруг расстилался остров, окруженный искрящейся в солнечных лучах Ладогой, за которой раскинулась по берегу утонувшая в зелени Питкяранта. Поистине, вид был великолепен. Но я ничего этого не увидел. Я увидел только пропасть под моими ногами и микроскопическую фигурку Димы у подножия трубы. Я думаю, вы уже догадались, что случилось дальше: руки вспотели и стиснули скобу, ноги онемели и ослабли, голова закружилась и… открылся рот. Портфель с заветным кладом беззвучно и быстро преодолел все тридцать метров и шлёпнулся к ногам еле успевшего отскочить Димы. Он поднял истекающую земляникой добычу, повернулся и молча ушел. Я остался один. Сыр выпал, с ним была плутовка такова…

Провисев на трубе еще минут десять, я понял, что не смогу преодолеть сковавший меня ступор. Я не в силах был не то что спуститься вниз, а даже пошевелить рукой или ногой. Противный холод внутри, тошнота и звёздочки в глазах подсказывали мне, что ситуация становится критической и долго мне не продержаться. Собрав остаток сил, я закричал. Наверное, так кричат потерявшие надежду альпинисты…  «Помогииииииитеееееееееее!!!! Кто-нибууууууууудь!!!!!!! Помогиииииитеееее!!!!!!» Больше я кричать не мог. Я висел над пропастью и тихо плакал, прощаясь с моей молодой, бестолковой жизнью, и клянясь, что если я спасусь, всё будет не так. Что я буду самым послушным, дам Диме по морде, перестану есть кастрюлями рисовую кашу и не буду воровать мелочь…

Меня услышали. И увидели. Я представляю шок этих взрослых. Ребёнок двенадцати лет в шортах, белой рубашке и пионерском галстуке, висящий на высоте тридцати метров…Мне повезло, что у завода была собственная пожарная часть. Через пять минут подъехала пожарная машина, и два настоящих пожарных полезли ко мне, волоча на себе бухты верёвок. Дальше всё понятно. На меня надели обвязку, прицепили страховочными карабинами к верёвкам и метр за метром опустили на землю, всю дорогу уговаривая не волноваться и не шевелиться. Ни того ни другого я и так уже делать не мог. Говорить я тоже не мог. Поэтому, сидя на земле в окружении взрослых, которые пытались добиться от меня объяснения, каким образом я попал на трубу, я просто молчал и плакал. Думал о Лене, о Диме, о папином ремне и о несовершенном подвиге.

Хотели вызвать милицию. Спас меня Петр Сидорович. Дедушка Петя. Видимо, он и правда был очень уважаемым на заводе человеком. Пообещав, что он разберётся, дедушка взял меня за руку и медленно двинулся в сторону проходной. Уже переведя меня через мост (чтобы быть уверенным, что я ушел), Петр Сидорович коротко спросил: «А зачем на трубу-то?» «Чтобы стать смелым», — соврал я. Дедушка Петя усмехнулся и обронил: «Для этого на трубу необязательно». «Я больше не буду, — пообещал я, — спасибо вам, дедушка Петя!».

Дедушка Петя сказал правду. На трубу — не обязательно…

Я так и не совершил для Лены подвиг. Не стал её рыцарем. На следующий день на пришкольном участке получил отменных люлей от Димы Титоренко. Не поел земляники. Ничего хорошего.

Но одно воспоминание не давало мне покоя. Это то, что я сам подтянулся на скобе. Я не мог чётко сформулировать мысль, но интуитивно понимал, что есть в этом событии что-то очень важное. То, что оправдывает весь этот день и наполняет его смыслом. Я понял, что есть что-то, что позволяет совершить даже невозможное. Нужно только не думать о невозможности желаемого и очень-очень этого хотеть. Оставалось только научиться делать такие чудеса без Димы Титоренко. Хотя, надо сказать, что я сейчас благодарен ему за то, что он сам, не желая того, преподносил мне отличные уроки. Был, так сказать, моим личным тренером. Дима, если ты читаешь сейчас этот текст, поверь, эти мои слова абсолютно искренни! Спасибо тебе! Во мне не осталось ни капли обиды! Я желаю счастья тебе и твоей семье. Ты часть моего детства. Детства прекрасного и безвозвратно ушедшего.

 

 

  • Irena Kallio

    A ja s teplom vspomnila tvoego papu i moego kollegu! Ja pomnju tebja, Oleg. Pomnju rasskazy tvoego papy o tebe. On ochen ljubil svoih synovej. Ljubil i perezival, kogda vy otkazalis uehat v Izrael. A uehat bez vas dlja nego bylo nevozmozno. Udachi tebe, Oleg!! I spasibo o malenkon napominanii pro Pitkjaranta.

  • Николай

    Не скажу что это гениально. Но все гениальное просто. Казалось бы обычные детские воспоминания, а как приятно читать…

  • Регина

    Ну так все мы, Евгения, мечтаем, чтобы нас так любили. Увы…

  • Евгения Янеж

    Олег, я влюбилась. Не знаю в кого. То ли в героя, то ли в автора, то ли в обоих…

  • Анастасия

    «…Синее изо всех сил небо…» — это гениально! Автор просто умница. Всегда читаю с огромным удовольствием и смеюсь от души. Спасибо!

  • Валерия

    Насмеялась от души)))Вспомнила свою первую любовь и те же ощущения, которые описываются в рассказе))Очень приятно читать рассказы грамотного, рассудительного человека. Олег, я тобой восхищаюсь! Горжусь таким другом!

  • Катя

    боже, я готова расплакаться!
    А что Дима сделал потом с земляникой? Ну, не съел бы он все четыре литра сам, а родители бы спросили, откуда.