Олег Липовецкий

Жизнь № 1. Глава восьмая

{hsimage|wallon.ru ||||}

Моему папе Михаилу Давидовичу Липовецкому и моей маме Евгении Ушеровне Липовецкой посвящается

Все имена вымышлены, все совпадения случайны 

Вы даже не представляете себе, что может произойти с человеком, если он окажется в силах один раз подтянуть своё тело на турнике и прикоснуться подбородком к магической перекладине!

 

Едва я почувствовал прикосновение холодного железа к моему изрядно к этому времени уже похудевшему подбородку, как тут же окружающий мир наполнился странным сиянием. Я отпустил турник, и в тот момент, когда ноги мои коснулись земли, прозвучал звук огромного гонга, а вслед за ним глухие, ритмичные удары барабанов пульсирующим напором стали выбивать забытые миром ритмы в моей груди. Зашатались стены, деревья за окнами согнулись почти до земли, стремясь укрыться от неведомо откуда взявшегося урагана. Белые облака закрутились огромным водоворотом над крышей здания, земля как будто вздыбилась, тряхнув дом с такой силой, что я не в силах сопротивляться древней стихии, упал на колени, а из самого центра небесного водоворота зелёная молния, пробив огромную дыру в крыше, воткнулась в мою спину точно между лопаток. Магическое электричество огромной силы пронзило все клеточки моего тела, и страшный мой крик, словно приливная волна, вынес фонтанами брызг все окна спортзала, рассыпав капли осколков на асфальтовые дорожки парка.

И наступила тишина. Облака медленно расступились, и луч солнца скользнул по тут же засверкавшим бриллиантовым блеском стеклянным брызгам, погладил изумрудную листву успокаивающихся деревьев, полез вверх по стене здания. Заглянув в разбитое окно, он пробежал по крыше, соскользнул в прореху, пробитую молнией, и остановился солнечным зайчиком на полу прямо перед моим лицом.

Ещё не в силах осознать, что произошло, я медленно открыл глаза и увидел пятно света, которое медленно, словно призывая мой взгляд за собой начало движение в сторону стены. Взгляд мой неотступно следовал за ним, пока луч не растворился в висящем на стене, единственном уцелевшем зеркале. И тут я увидел. Не веря своим глазам, я медленно поднялся с колен. И он, в зеркале, сделал то же самое. Там был я. Но это был уже не четырнадцатилетний полноватый подросток. Из зеркала на меня смотрел герой и победитель древних легенд. Высокий, стройный и могучий молодой воин улыбался мне улыбкой, полной скромного обаяния и достоинства. Его чёрные длинные волосы ниспадали на широкие смуглые плечи, здоровый загар которых подчёркивал белоснежный плащ. Сильные, мускулистые руки были сложены на могучей груди, а широкий ремень охватывал гибкую талию. Я улыбнулся себе, и солнечный зайчик заиграл искорками в моих ярко-голубых глазах. Нет! Стоп! Про ярко-голубые глаза это уже слишком. Голубые глаза — это меня занесло. Да и вообще…

Я надеюсь, вы понимаете, что молнией меня, слава Богу, не било, земля не тряслась, окна не вылетали, да и до груди могучей с белым плащом было мне так же далеко, как до Парижа. И не было на самом деле всего этого. Или было, но только внутри меня. По крайней мере ощущения после покорения турника я испытал именно такие. И тут еще вопрос: «Что настоящее? Реальная жизнь, которая ничего не меняет в нас, или воображение и наша внутренняя жизнь, которая меняет реальный мир?». Короче, как бы то ни было, я спрыгнул с турника другим человеком. Моя самооценка позволяла мне теперь чувствовать себя равным среди равных, свободным среди свободных, подтягивающимся среди подтягивающихся.

Минуло три месяца моего пребывания в санатории. Я похудел на девять килограммов и вырос на шесть сантиметров. Раз в неделю звонили родители и, мне кажется, даже немножко расстраивались от того, что я совершенно не проявлял скуки по семье и Питкяранте. А я и, правда, вообще не скучал. Некогда было.

К этому времени наше трио стало известным не только в нашем санатории, но и во всей детской системе здравоохранения Железноводска. Теперь мы давали концерты во всех санаториях города. Как вы понимаете, времени не хватало. Учебный год был закончен, но время уроков теперь занимали репетиции и концерты. У нас даже появился свой продюсер — Витольд Александрович, педагог по музыке, баянист. Он договаривался о концертах и отвечал за нас перед начальством санатория. Возил на своём москвиче и, как мы подозреваем, даже имел какие-то дивиденды от наших выступлений. Ведь не на свои же деньги он купил нам троим белые брюки и рубахи для выступлений, а Вите еще и маракасы.

Теперь мы официально назывались вокально-инструментальным ансамблем «Три товарища» санатория «Светлячок». Название придумал, конечно, Витольд Саныч, как мы его звали. Нам оно нравилось, несмотря на то, что некоторые завистники, которые, как и мы, еще не знали Ремарка, тут же переименовали нас в «Трёх поросят». Но поклонников, а особенно поклонниц, у нас было гораздо больше, поэтому мы не обращали внимания на нескольких недругов, …о чём потом очень пожалели. Но сейчас не об этом. Мы были на пике успеха. У нас состоялся концерт в доме пионеров города Железноводска, и в газете «Кавказ» вышла статья под названием «Лечение на пользу» с нашей большой фотографией. В детско-санаторном мире мы стали звёздами.

А потом был короткий заезд. Сейчас объясню. Длинный заезд — это шесть месяцев, а короткий — три. Разные программы лечения. Так вот. Был короткий заезд. И был концерт в честь новой смены. И новенькие заполнили весь зал. И в первом ряду я увидел её. Нет. Сначала только глаза и слёзы.

В этот момент мы пели наш хит о дельфинёнке. Я, когда пел эту песню, всегда сдерживался, чтобы не плакать. Такой вот страдал чувствительностью по отношению к слабым созданиям. Видимо, сразу проецировал на себя. Я опустил голову, чтобы скрыть в который раз набежавшую слезу и случайно бросил взгляд в первый ряд.

Меня словно накрыло горячей волной. Я увидел огромные, ОГРОМНЫЕ голубые глаза и слёзы на длиннющих чёрных ресницах. Она смотрела прямо на меня и плакала. Слёзы текли по лицу, словно изваянному из паросского мрамора (тогда я, конечно, так не думал) — это я в целях художественности. Слёзы текли по белоснежному лицу, которое как будто светилось изнутри нежным розовым светом. Длинные волнистые, чёрные с синевой волосы, тонкие брови и нежные губы, словно наполненные малиновым соком. Я не мог отвести взгляд, и она тоже смотрела мне в глаза. А когда мы допели песню, и прозвучал последний аккорд, она… мне… улыбнулась. Её ровные белоснежные зубки ослепили меня так, будто я посмотрел на солнце! Да так оно и было! Я влюбился!

Я влюбился! Той самой первой юной любовью, когда не понимаешь, что творится с тобой. Когда почему-то то жарко, то хочется плакать. Той любовью, когда пишешь стихи, не понимая о чём они, и получается хорошо. Когда даже не мечтаешь о будущем, потому что всё будущее — сейчас, здесь и в этот самый миг.

Это был тот самый «тот самый» миг. После концерта, который не помню как закончился, но, естественно, с успехом и овациями, мы отправились на ужин, где я молча проглотил положенную мне картофельную запеканку, не отрывая взгляд от дверей столовой. Я ждал её. И она пришла. Конечно, она пришла на ужин, но я заметил, что пока она стояла у раздачи, взгляд её скользил по залу, словно она кого-то искала. Я не мог поверить, что она ищет меня, но, сжав вспотевшие и трясущиеся от волнения руки в кулаки, незаметно спихнул на пол вилку и, подняв её с пола, встал во весь рост, чтобы пойти за новой. Глаза наши встретились, и время остановилось.

Не в силах оторвать от неё взгляд, по пути раз пять наткнувшись на столы, стулья и ужинающих санаторцев, я, как сомнамбула дошёл до лотка с приборами, взял вилку и пустился в обратный путь, чувствуя на затылке жар лучей её взгляда. До конца ужина я не поднимал взгляд от тарелки и сидел за столом, пока не получил приказ от дежурной медсестры-надсмотрщицы покинуть помещение.

Спустившись по лестнице и открыв тяжёлую дверь на улицу, я вышел на крыльцо и остолбенел. Прямо напротив входа в столовую на скамеечке сидела ОНА и смотрела прямо на меня. «Привет. Я Олеся. Ты хорошо поёшь», — сказала она, и я на всю жизнь усвоил, что я хорошо пою. Если бы она сказала: «Привет. Я Олеся. Ты хорошо танцуешь»,  я бы пожизненно принял и эту истину.

Олеся Виговская из Йошкар-Олы была самой красивой девушкой моего возраста, которую я когда-либо видел. Её благородные польские предки гордились бы, глядя на это восхитительное сочетание женственности, ума и еще не совсем взрослой красоты. А я… Я был без ума от её голоса, глаз, рук, от всей её гибкой девичьей стати… Вся она безоговорочно была божественна. И, что самое странное, она говорила мне, что я самый лучший, что у меня самый красивый на свете нос, что я похож на орла, но она всё равно будет звать меня зайчиком, потому что я очень нежный … И это всё мне, тому, который привык к «комплиментам» типа «жирная бочка»…

А однажды, после очередного выездного концерта, когда Саныч привёз нас в родной «Светлячок», мы, войдя в ворота санатория, обнаружили ждущую меня на скамейке возле проходной Олесю. «Скоро свадьба», — прокомментировал ситуацию Шурик Земляникин, а Витя молча взял у меня гитару и ткнул Шурика в бок.

Мои друзья испарились, а мы остались стоять посреди дорожки, осенённой огромными платанами. Запах чайных роз окутывал нас сладким дурманящим флёром, садилось солнце, и последние его лучи пробивались сквозь листву, рисуя на дорожке волшебные, никому не известные таинственные знаки. Олеся взяла меня за руку и свернула на тропинку, уводящую в глубь санаторного парка. Две минуты, и мы оказались скрыты от всего мира зарослями садового жасмина или, как его здесь называли, чубушника. Олеся повернулась ко мне и, не выпуская руки из своих пальцев, замерла, глядя мне в глаза. Я не знаю, сколько мы так простояли. Может, минуту, а может, сто лет. Время снова потеряло свою власть. Потом оно, конечно, наверстает своё, но сейчас не было ни времени, ни пространства. Я не знаю, сколько мы так простояли. Может минуту, а может сто лет. Потом Олеся вдруг топнула ногой, громко и отчётливо произнесла: «Олег, я тебя люблю!» и поцеловала меня.

И поцеловала меня! Поцеловала меня! Меня! По-настоящему! Как женщина целует мужчину! Это был первый для меня поцелуй. Взрыв в моём мозге по силе был сопоставим, пожалуй, только с цунами, которое прошло по моему телу. Сердце, сначала остановившись, затрепетало как пламя свечи, которое не знает, то ли погаснуть, то ли разгореться с новой силой, а потом полыхнуло так, что я, правда на секунду, испугался возможного самовозгорания. Я не знаю, сколько длился этот поцелуй. Может, минуту, а может, сто лет. Я помню только его вкус. Помню до сих пор и никогда не забуду. Вкус моей первой любви.

С трудом оторвавшись от малиновых губ, я вдохнул весь мир и выдохнул слова, ради которых стоит жить на этом свете: «Я люблю тебя».

А потом мы долго целовались. До отбоя.

Мы жили в разных корпусах, и это было настоящим горем. Самым большим тогда в моей жизни. И, я думаю, в её тоже. Ведь времени всегда мало, когда любишь. Проводив её, я вернулся в палату и, выдержав короткий сет дружеской язвительности, залез в постель. Той ночью, глядя в окно на огромную, сияющую в ночном небе мою любовь, я написал первое своё стихотворение.

Ты заменила мне луну

И солнце. Воздух, дождь и грозы,

Я променяю на одну,

Ту, что нежней нежнейшей розы.

 

Ту, что приходит как рассвет,

И, забирая жизнь, уходит,

С закатом солнечных побед,

Ту, что душою верховодит,

 

И мысли посылает вскачь,

Наездником неумолимым,

Она — спаситель и палач,

А мне бы — просто быть любимым,

 

И больше — в жизни — ничего.

Всего ль одна для одного.

 

Узнаёте стиль? Да, да… Вильям, тот самый, Шекспир. Форма сонета. Ну, как мне было не попасть под его благотворное влияние, когда за неделю до этого Саныч назвал нас с Олесей Ромео и Джульеттой. Мы сразу отправились с ней в библиотеку, и Великая История Любви накрыла нас с головой. А уж когда дело дошло до сонетов… Когда любишь, пьёшь их как воду. В общем, я стал поэтом. На следующий день я передал Олесе лист бумаги, и когда, прочитав посвящённый ей сонет, она подняла на меня глаза, я понял, что я — бог. Даже не гений. Бог.

Но даже богам нужно где-то целоваться, а мы целовались теперь всегда, когда нас не видели. Правда, уединённых мест в санатории практически не было, и это являлось реальной проблемой, которую пришлось решать. Любовь окрыляет, и я нашёл решение. За актовым залом, в котором мы репетировали и который не закрывался на ключ, была маленькая комнатка, где Саныч хранил свою аппаратуру, естественно, под замком. Как вы помните, смекалки по поводу ключей и замков мне было не занимать, и я придумал, как получить возможность беспрепятственно проникать за запертую дверь.

Сначала я досконально изучил ключ, которым запиралась заветная дверь. После очередного выездного концерта, попросив Саныча остановиться возле хозяйственного магазина и, сказав, что нужно кое-что купить, я быстро выбрал на витрине замок с ключами, которые были похожи на ключ Саныча  как братья близнецы. Прикупив к нему отвёртку и завернув всё это в пиджак, я через три минуты уже снова сидел в машине. Ну а дальше, как вы понимаете, всё просто. Во время подготовки очередного мероприятия, когда Саныч, оставив ключ в замке, пошёл курить, я просто поменял замок и ключ, пока Серёга с Шуриком стояли на шухере. Отныне у нас было три ключа от «Тайной комнаты». А у Саныча один.

Теперь после обеда или ужина мы с Олесей, если не было процедур или репетиций, вместо того, чтобы идти из столовой вниз по лестнице, улучив момент, когда никто не видит, стремглав бежали наверх, потому что столовая и актовый зал были в одном помещении. И там, в темноте, лампочка в нашем убежище перегорела, да и не нужна она была нам вовсе, запершись изнутри, мы целовались, целовались, целовались… Целовались до тех пор, пока не нужно было идти на процедуры или на ужин. Мы ходили с опухшими губами и все, кто был в курсе, завистливо хихикали у нас за спиной.

Так прошло лето, и начался новый учебный год. К нашему щенячьему восторгу Олесю определили в наш класс. Теперь всю первую половину дня мы, сидя рядом, держались под партой за руки, делая перерывы только на переменах.

А потом нас предали.

Как известно, по законам жанра, ружьё должно выстрелить. И вот в моё повествование возвращаются персонажи, о которых вы уже, наверное, успели позабыть. Виталик Никифоров и Анна Ивановна. В один из дней из-за болезни учителя химии, как мы подумали, отменили два последних урока и велели нам отправляться в свои палаты. Мы с Олесей не придали этому значения, ведь у нас появилось почти два часа, и сиганули в свою норку. На самом деле все обстояло по-другому. Неожиданно нагрянуло высокое медицинское начальство, чтобы провести генеральный смотр. А мы целовались себе,  беспечные и счастливые в своей неосведомлённости.

Тем временем дело дошло до нашего корпуса и нашей палаты. Со словами: «А вот здесь живут наши звёзды», ­- главный врач и распахнул дверь и впустил в палату высокого гостя. «Вот они! — продолжил он: — Земляникин, Белых и… А где Любашевский?». «В туалете», — тут же, искренне распахнув карие ингушские глаза, отреагировал Руслан Ганиев. «Ну как вы тут живёте, знаменитости?» — добро улыбнувшись, спросил высокий гость, а Анна Ивановна незаметно вышла из палаты и бросилась к туалету, чтобы доставить меня пред очи начальства. Обнаружив, что меня в туалете нет, а также нет нигде в корпусе, она вернулась в палату к концу рассказа Шурика о хорошей жизни и сообщила, что у мальчика диарея.

Когда Большой Босс покинул корпус, Анна Ивановна вернулась в палату и, встав посреди комнаты, зловеще оглядела моих притихших сокамерников. «Где он?». Повисла тишина. Ещё раз, ощупав всех своим ледяным взглядом, Анна Ивановна, вдруг решительно направившись к кровати Виталика, откинула матрас и с хищным выдохом подняла над головой пачку сигарет «Стюардесса». «Ты думаешь, Никифоров, я не знаю, что ты куришь? Да от тебя несёт так, что подходить противно! А вот знают ли твои родители об этом — мы сейчас проверим». Наша мед-тюремщица круто развернулась на каблуках и двинулась к выходу из палаты. «Не надо, Анна Ивановна! Ну, пожалуйста, не надо! Я не буду больше! Анна Ивановна, ну, пожалуйста!», —  Виталик повис у неё на рукаве, а она, воздев руку с уликой над головой, голосом разгневанной Афины Паллады, разрушающей все сопротивляющиеся крепости на своём пути, проревела: «Где он?! Считаю до трёх и звоню родителям! РАЗ! ДВА!…»

И Виталик сломался. Не знаю, откуда он узнал о ключах, ведь мы никогда не упоминали при нём о наших тайных ресурсах, но, как все проныры и стукачи, он умел узнавать всё и обо всех. «Они в комнате за актовым залом, они ключи подмени…»

Дальнейшие события развивались с молниеносной быстротой. Не успел Виталик договорить, как Руслан нанёс ему сокрушительный удар точно в нос, и Никифоров грохнулся на пол, завывая и пуская кровавые пузыри. Витя Белых кинулся к выходу из корпуса, чтобы предупредить меня. Анна Ивановна ринулась за ним, а Шурик Земляникин повис на Анне Ивановне, вцепившись в медицинский халат. Халат треснул, Шурик, разорвав тонкую его ткань от подмышки до заднего разреза, со всего размаху грохнулся на пол, его очки разлетелись мелкими брызгами по всей палате. Анна Ивановна проревела громовым голосом: «Никого не выпускать!!!», вахтёр с грохотом захлопнул дверь перед носом не успевшего выбежать Вити, и в наступившей тишине, неожиданно, поставив жирную точку во всей этой кутерьме, перепуганный тихоня Женя Иванов удивительно громко пукнул.

«А вот и метеорит», — мрачно пошутил в сторону Жени Руслан, поднимая с пола ослепшего без очков Шурика. Пообещав, что теперь они у неё попляшут и на ходу сдирая с себя медицинские лохмотья, Анна Ивановна покинула пределы санаторного корпуса «Подорожник», дабы обрушить возмездие на головы виновных.

Мы с Олесей, конечно, в это время находились в космосе любви и испытывали состояние полнейшей невесомости, держась, чтобы не потеряться в кромешной тьме, друг за друга опухшими губами. Когда, подобно ножу в не ждущую его спину, в дверь вставили ключ, мы находились где-то между Меркурием и Венерой, и этот нежданный удар судьбы парализовал наши нервные центры. В светящемся проёме, подобно пришельцам из космоса, грозным представителям вражеской цивилизации, стояли Анна Ивановна, главный врач и робко выглядывающий из-за их спин Саныч. Словно два последних человека на Земле, держась за руки так, что побелели пальцы, мы с Олесей шагнули из темноты навстречу неотвратимому.

В нашей палате был устроен обыск. У меня в чемодане нашли фото полуголых девушек, и Анна Ивановна пообещала передать моим родителям, что их сын малолетний извращенец. Но это уже было не важно. Меня, Шурика, Руслана и Витю расселили по разным корпусам. За мной и Олесей установили постоянное наблюдение. Мы не могли даже разговаривать. Концерты запретили. Всё детское и юношеское сообщество санатория наблюдало за происходящим, и не только наблюдало, но и постепенно включилось в борьбу с сатрапами. Началось на следующее утро.

После медицинского обхода Анна Ивановна, вернувшись в свой кабинет, поймала на голову пакет хлорки из туалета, который кто-то заботливо установил на прикрытую дверь кабинета. Отмывшись от хлорки и вернувшись в берлогу, наша медтюремщица обнаружила, что этот кто-то ещё и написал в её сумку.

В обед девчонки из палаты Олеси сказали мне, что она ничего не ест и у неё температура. Я объявил голодовку. На ужине уже голодали Шурик, Руслан, Витя и даже тихоня Женя Иванов. Анне Ивановне пришлось сбежать из столовой, так как в спину ей весь ужин прилетали куски котлет, помидоры и другие несъеденные продукты. Ночью разбили окна в ординаторской и в кабинете главного врача, написали на стене нашего корпуса зелёнкой «А.А. — СУКА», а на следующий день к завтраку не притронулся весь санаторий.

Вы же понимаете, что это значило? Это пахло народным бунтом, который грозил разбирательствами и  ужасными последствиями для руководства санатория. После завтрака всю нашу компанию вызвали к главному врачу. Седой красивый человек с орлиным профилем сидел на фоне разбитого окна и долго молча рассматривал нас. А мы рассматривали Анну Ивановну, превратившуюся за одну ночь из стальной фурии в забитую старую женщину. Она жалась к креслу главврача и старалась не смотреть в нашу сторону. Изучив нас, доктор заговорил. Говорил он спокойно, с лёгким кавказским акцентом, глядя по очереди каждому из нас в глаза:

«Мы вас лечим. И это приносит пользу. Многие из вас возвращаются домой новыми здоровыми людьми. Сейчас сложилась ситуация, которая мешает и лечению, и спокойной жизни санатория. Вы взрослые люди и понимаете, что от этого плохо и вам и нам. Не будем разбираться, кто прав и кто виноват. Я хочу, чтобы прекратилась голодовка, прекратилась травля медицинского персонала, перестали портить государственное имущество. Чего хотите вы?»

Этот человек вызывал уважение. Мы переглянулись, и вперёд выступил Руслан.

«Мы хотим, — сказал Руслан тоже с лёгким кавказским акцентом, — чтобы нас снова поселили вместе, чтобы парням разрешили петь, а Олегу встречаться с Олесей. И чтобы её, — Руслан кивнул на Анну Ивановну, — от нас перевели».

Анна Ивановна вскинулась, но доктор мягко положил свою руку на её локоть:

«Анна Ивановна и сама сказала, что не хочет больше работать в вашем корпусе. Всё остальное тоже выполнимо. Но я хочу, чтобы Любашевский мне пообещал, что разврата не будет. Нам тут одного четырнадцатилетнего папки хватает».

Мы, не выдержав, хмыкнули, невольно покосившись на Руслана, который расплылся в довольной улыбке. Мир был заключён.

«У тебя мальчик?  — спросил у нашего батыра главврач: — Как зовут?». «Руслан, — ответил Руслан: — У нас всех мужчин в роду зовут Руслан». Доктор усмехнулся: «Ну если будет похож на тебя, ты еще с ним нахлебаешься…»

Я пообещал хорошо себя вести, и мы расстались друзьями.

Через пять минут я уже целовался с Олесей, парни тащили вещи обратно в нашу палату, а санаторий отмечал нашу общую великую победу, уничтожая с голодухи все тумбочные припасы. Жизнь снова была прекрасна.

Сотни поцелуев сменились тысячами. Дни летели за днями. Я снова поменял всю одежду. Теперь мой вес был меньше первоначального на 14 килограммов, а рост выше на 12 сантиметров. А еще я мог подтянуться семь раз. Всего каких-то полгода… Это было похоже на чудо. Я стал другим человеком. Снаружи и внутри. Это и было чудом, совершённым со мной природой и прекрасными врачами.

Но всё это не радовало меня. Потому что со страшной скоростью приближался день, когда наше лечение должно было закончиться, и все мы должны были разъехаться в разные концы нашей огромной Родины, чтобы, возможно, больше никогда не встретиться. Я грустил из-за расставания с моими друзьями, но это было ничто по сравнению с чувством, которое накатывало на меня, как только я  вспоминал, что совсем скоро нужно будет расстаться с Олесей. Теперь мы почти не разговаривали с ней. Когда мы не целовались, мы молча держались за руки и смотрели друг другу в глаза. Она часто плакала. Иногда плакал я.

Неделя. Пять дней. Три дня. Один день.

Всю ночь мы молча просидели в холле её корпуса, держась за руки. Нас никто не трогал. Медсёстры, врачи и санитарки, отводя глаза в сторону и качая головами, проходили мимо. А старенькая уборщица Светлана Павловна, погладила нас по головам, и, вытерев с морщинистой щеки маленькую слёзку, сказала: «Это счастье, детки. Это — счастье». Взяла ведро и ушла. Олеся снова заплакала, а я отвернулся от настенных часов, чтобы не видеть, как бежит время.

На следующий день все прощались. Приехали родители, и для них был устроен концерт. Мы, конечно, выступали. Пели песню «Мы желаем счастья вам». Папа, который не мог поверить, что я — это я, с открытым ртом смотрел на сына, но сын этого не замечал. Сын смотрел на Олесю, которая рядом со своим отцом сидела в первом ряду и, не отрываясь, смотрела на меня.

После первой же строчки я стал задыхаться и всхлипывать, и Витька взял меня за руку. Я уже не понимал, где я и что со мной. А на втором куплете Олеся вдруг разрыдалась в голос. Шурик перестал играть, а я спрыгнул со сцены и обнял её так, как будто она была моей собственной жизнью, которую у меня хотят отобрать. Да так оно и было. В зале стало тихо, и только всхлипы больших и маленьких девочек — работниц санатория и его пациенток —  отражались тихим эхом в высоком каменном потолке. Оторопелые наши отцы не знали, что им делать с неожиданной напастью, а мы так и стояли, сжимая друг друга, как будто верили, что если обнимемся очень сильно, то сольёмся в одно целое. Так, в объятиях, нас и вывели из зала.

А потом наши папы нас отрывали. Буквально. Мы кричали и плакали. Олесю посадили в машину и увезли. Я бежал за белой волгой, а она кричала мне в окно, что больше никогда не будет никого любить. А я, конечно, споткнулся  и растянулся на асфальте во весь рост. И сказал ей вслед, потому что кричать не мог, что никогда её не забуду.

И сдержал своё обещание.

  • una

    пока ни одного «прокола». даже «критикнуть» нечего. я так не играю.

  • Надежда Тарасова

    Талантливо, чувственно,как будто все события происходили вчера)) Спасибо, Олег! Нахлынули личные подростковые воспоминания о первых симпатиях ))

  • Aлексей Kонкка

    Как сладко писать о любви! Особенно, если любил. И умеешь написать. Спасибо!

  • Алекссей Сурганов

    Блестяще, настоящая литература,комок к горлу

  • Вохобжон

    Олег! Здорово! Горд знакомству с тобой! Так когда книга? :)

  • Катя Лобастова

    Так и читала бы главу за главой, не отрываясь, запоем, как в детстве. Хорошо-то как, Олег!

  • Каурова Екатерина

    Спасибо, Олег !! Настроения(разного), после прочитанного, хватило на весь день !! Эмоции трансформировались по ходу жизни. А книгу будем ждать..

  • Михаил Гольденберг

    Олег, спасибо Это хорошая литература для молодежи и для всех. Однако, на книгу уже набирается. Надо писать и «Жизнь №2», №3… и т.д.

  • Елена Миронова

    Чисто ,ярко… Спасибо,Олег!

  • Катя

    Да, накал нешуточный. Читала и переживала ОЧЕНЬ. Спасибо!

  • Юлия Свинцова

    Такой накал и так всё на одном дыхании, что трудно дышать.

  • Анастасия

    «И сдержал своё обещание». Это прекрасно, когда мы помним тех, с кем были счастливы. И светло, и грустно от таких воспоминаний. Спасибо Олегу, что на минутку вернул нас туда, где «не было ни времени, ни пространства».

  • Людмила Подольская

    Читаешь — и будто током бьем. У всех нас была первая любовь, но так, как Олег Липовецкий, написать о ней мало кому дано.