Олег Липовецкий

Жизнь № 1. Глава девятая

{hsimage|"Мне не хватало только чёрного плаща, полумаски и буквы «Z»…". kinopark.net |right|||}Моему папе Михаилу Давидовичу Липовецкому и моей маме Евгении Ушеровне Липовецкой посвящается

Все имена вымышлены, все совпадения случайны

Дороги домой я не помню. Зато помню каждую чёрточку её почерка.

В маленькой зелёной записной книжке с обложкой из клеёнки она написала мне свой адрес и телефон: «Город Йошкар-Ола, улица Интернационалистов, д. 26, кв. 15., тел. 245673. Олеся Виговская. Я тебя люблю, мой зайчик».

Папа проявил недюжинный такт и избавил меня от необходимости отвечать на вопросы, да и вообще разговаривать. Ему и так было чем заняться. Он изучал малознакомого, страдающего от любви,  молодого человека, совсем не похожего на его любимого сыночка-колобочка,  полгода назад покинувшего родительский дом. Он же и вырвал меня из лап пожиравшей меня депрессии, когда мы, переехав с одного московского вокзала на другой, заняли свои места в пустом купе поезда Ленинград — Питкяранта. «Если это любовь, сын, вы обязательно найдёте друг друга. У тебя есть адрес и телефон. Всё будет хорошо. И она очень красивая».

И тут меня прорвало. Я рассказывал папе о лучшей девушке на свете, пока мы стелили постель, пока ужинали, даже когда я ходил в туалет, я не останавливался и продолжал рассказывать про себя (в смысле — молча). И когда мы уже забрались под одеяла, я всё говорил и говорил. Ещё, наверное, час. А потом услышал папин храп. Но я на папу не обиделся. Папа мой подарил мне надежду. Даже не надежду, а уверенность в том, что Любовь вот так не кончается.

На следующее утро я проснулся в отличном настроении. Да и с чего было печалиться?! Меня любила самая красивая девушка в мире. Она даже пообещала мне, что никого и никогда больше любить не будет. Я мог подтянуться семь раз и не собирался останавливаться на достигнутом. В чемодане лежала газета «Кавказ», подтверждающая мой статус звезды шоу-бизнеса. Вся жизнь была впереди, и возможности мои были безграничны. А дома меня ждали мама, бабушка и Бимка.

Мама, конечно, сначала остолбенела, а потом кинулась мне на грудь и заплакала. Я с удивлением обнаружил, что мама стала совсем маленькой. То есть я стал совсем большим. Только сейчас ко мне стало приходить сознание того, какие глобальные изменения произошли со мной за эти полгода. Я ещё не был взрослым человеком, но время, «когда деревья были большими», вдруг стремительно и безвозвратно, словно последние песчинки в песочных часах, стало утекать от меня в страну, хранящую всё хорошее и плохое всех земных жизней. Моё детство уходило в Прошлое.

Маленькая мама счастливо плакала у меня на груди, папа, довольно похлопывая меня по спине, приговаривал: «Смотри, Женя, какой мужик!» (я, кстати, с удивлением обнаружил, что теперь чуть-чуть выше и папы), Бимка, радостно лая, совершал в воздухе невообразимые фигуры высшего пилотажа, и только бабушка Рива не встала со своего кресла. «Ба, привет, ты чего сидишь!», — я обнял бабушку Риву, а она, погладив сухой тёплой ладошкой мою щёку, ответила:

— Ай! Эти ноги ходить не хотят. Ну их! Иди, кушай, там коржики есть.

— Ба, пойдём вместе!

— Пойдём, Олежек…

Я с удивлением увидел, как папа и мама подняли бабушку с кресла, а дальше она сама, но с огромным трудом и как в замедленной съёмке громко шаркая ногами, пошла на кухню.

Когда мы с папой оказались на секунду одни, я спросил: «Пап, у бабы ноги пройдут ведь, да?». «Ну да…» — уводя взгляд в сторону, папа поспешил пройти в комнату, а я, конечно, позволил себе в это поверить. Уж слишком хороша была жизнь, чтобы давать в ней место чему-то грустному.

Весь день был посвящён походам с мамой по магазинам и ателье, у меня ведь теперь были новые, вполне человеческие размеры, а вечер моим рассказам о том, как я жил и худел в санатории «Светлячок».

Следующим утром, надев новые носки, трусы, майку, рубашку, школьную форму, ботинки, перекинув через плечо новую сумку и предвкушая эффект, который я произведу своим появлением, я отправился в питкярантскую среднюю школу №2. Специально опоздав минут на пять к началу урока (первым была литература), я, постучавшись и интеллигентно поинтересовавшись, можно ли войти, предстал пред очи моих соучеников и классной руководительницы. «А ты в свой класс пришел?..» — начала было вопрос Рита Викторовна, но, узнав меня, замерла с открытым ртом. Примерно в том же положении и состоянии находились и мои одноклассники, пока я, как ни в чем не бывало, шёл между рядами и занимал свободное место. Весь урок базирующиеся за моей спиной  перешёптывались, а сидящие передо мной норовили обернуться, дабы вновь улицезреть результат превращения колобка в человека. Звонок на перемену сорвал с мест моих одноклассников, которые желали убедиться, что зрение их не обманывает и этот высокий брюнет действительно Олег Любашевский, он же — жирная Люба, он же — плюшевый кабан. Я наслаждался славой и успехом. Особенно приятно мне было, что девочки, как я заметил, теперь смотрели на меня совсем по-другому, и даже Таня Сапожникова, хотя и делала вид, что я ей не интересен, то и дело, не удержавшись, стреляла глазами в мою сторону.

И лишь одному человеку, которому, видимо, больше всех не хватало меня эти полгода, очень не нравилась вся эта радостная шумиха вокруг моей персоны. Я думаю, он так тяжело переживал разлуку со мной, что не мог вот так сразу осознать всей глубины произошедших со мной, нет, С НАМИ изменений. Его разум удерживал его инстинкты минут десять. И когда весёлой оравой мы перешли в кабинет номер четыре, чтобы заняться изучением основ изобразительного искусства, Дима Титоренко не выдержал. Всё это время я делал вид, что не замечаю его. Вот и сейчас я шел между рядами парт с гордо поднятой головой и взглядом, подобным взору капитана военного корабля. Это определённо прибавляло моему образу мужественности, но не позволяло смотреть по сторонам, за что я тут же и поплатился. Дима высунул из-за парты ножку и ловко подсёк меня, прервав моё триумфальное шествие. Не теряя гордой осанки, плашмя, с характерным весёлым звуком, моё тело упало на коричневые доски пола. Но дух мой остался стоять. Не успел Дима закончить над моим телом банальную речь о том, что  чем больше шкаф, тем громче он падает, как со мной, видимо вследствие неожиданного отделения стоячего духа от лежачего тела, случилось то, что в медицине и криминалистике называют состоянием аффекта. В быту о таком говорят «его накрыло» или «у него упала планка». Короче, я не помню, что было дальше. В себя меня привёл звонок к началу урока. Очнувшись, я обнаружил, что держу Диму Титоренко в объятьях. Причём вверх ногами. Имеется в виду, что я-то стою на ногах, а вот Димочка висит вниз той частью тела, которой нормальные люди думают. Я обнимаю его за ноги, а голова его болтается чуть ниже моих колен.

Я не умел драться, но, видимо, мой организм в состоянии аффекта сам выбрал подходящий стиль единоборства. За полгода моего отсутствия, Дима, видимо, по причине частого курения, не вырос ни на миллиметр, да еще и изрядно похудел. Теперь он был гораздо ниже и, уж конечно, легче меня. Но я об этом не думал. Меня, как я уже говорил, накрыло, и моё вырвавшееся на свободу подсознание решило всё за меня.

Короче, придя в себя, я обнаружил, что раздвинув ноги на ширину плеч и крепко сжимая в объятиях Димины ляжки, я, ритмично приседая, бью Димой, а точнее, его головой об пол класса и во всё горло ору:

Приседаем! Три, четыре!

Руки выше, ноги шире!

Руки выше, ноги шире!

Приседаем! Три, четыре!

Дима уже не сопротивлялся, он был почти без сознания, а весь класс оторопело смотрел на сюрреалистичную картину.

Резкий звук звонка вернул меня к реальности, и я с удивлением обнаружил, что держу перед лицом чьи-то ноги. Тут же разжав руки и услышав звук падающего тела, я опустил очи долу и увидел (о Боже!) поверженного моего супостата. Снизу вверх смотрел он на меня, бывшего своего раба, и недоумение и страх плескались в его широко открытых глазах. И глядя на лежащего у моих ног мучителя, вдруг снова почувствовал я себя героем — победителем древних легенд. И это уже знакомое восхитительное ощущение свершения вдруг захлестнуло меня волной осознания случившегося. Я был свободен. Свободен не просто от Титоренского Ига. Теперь я был свободен от страха. Не то чтобы я с той поры ничего не боялся. Боялся и довольно часто. Но именно в тот момент я понял, что у меня есть сила, чтобы побеждать страх.

Подняв голову, я оглядел притихший класс. Ну, понятно уже из предыдущей главы, что в это время у меня за спиной развевался белоснежный плащ, подчёркивающий загар моего могучего обнажённого торса и т.п. Пренебрежительно пожав плечами, как будто эта победа абсолютно ничего мне не стоила, я легонько пнул Диму по заднице и перешагнул через семь лет унижения, страха и мучений. Цепи были разорваны, тиран низложен, рабство объявлено вне закона.

Урок прошёл в гробовой тишине. Преподавательница ИЗО несколько раз переставала говорить и с удивлением всматривалась  в рисующих детей. Она не могла понять, что ей мешает вести занятие. Не давало ей покоя, конечно, то, что обычно буйный восьмой «Б» не кидается бумажками, не хихикает на задних партах и даже не болтает. Кое-как все вместе мы дотянули до конца урока. После звонка, я, как ни в чём не бывало, перекинул через плечо сумку и отправился на историю. Я шёл, не оглядываясь и как бы не слыша перешептываний одноклассников за моей спиной. Внутри же у меня звучали победные марши, сверкали залпы салюта, и громовое «ура!» раскатывалось, заполняя сумасшедшей радостью самые дальние уголки моей души.

Дима на историю не пришёл. Остаток школьного дня я провёл, возлежа на подушках боевой славы, в клубах фимиама и ласковых дуновениях тёплого ветерка будущих успехов, исходящего от опахал полного удовлетворения. 

Но, как говориться, самое интересное было ещё впереди…     

В среду на первом уроке нам раздали анкеты. Велено было всем заполнить, а дежурным собрать и сдать в учительскую. В этот день дежурил Дима Титоренко. Вообще Дима стал тих и незаметен. Когда он подошёл ко мне, я намеренно попытался поймать его взгляд, протягивая ему исписанный, сложенный вдвое листок с моими личными данными. Дима отвёл глаза в сторону и, аккуратно забрав анкету, продолжил свою работу. Я же сел за парту полностью уверившись в том, что больше никогда, НИКОГДА и НИЧЕГО мне не будет угрожать со стороны поверженного тирана. Господи, как я ошибался! Жизнь продолжала планомерно выбивать из меня детскую наивность и неудивительно, что её орудием в этом деле был кошмар моего детства  — Димочка.

Но буду следовать законам хронологии.  В анкете наряду с вопросами об именах, профессиях и возрасте родителей отдельным пунктом предлагалось сообщить о национальности. Без всяких сомнений написав в этой графе слово «еврей», я тут же забыл об анкетировании и занялся одним из любимых своих школьных предметов — биологией.  Жаль, что нам рано было изучать психологию и социологию в том возрасте. Может быть, тогда бы я узнал, что есть только три пути обезопасить себя от врага. Первый путь — уничтожить его физически. Второй — навсегда лишить его оружия. Третий — сделать другом.  Ни один из этих способов, естественно, не был применён мною к Диме. Я лишь унизил его в глазах очевидцев конфликта. И если раньше он относился ко мне как к овце, обречённой на заклание, то теперь я мог гордиться тем, что он стал воспринимать меня как полноценного, достойного настоящих военных действий врага.

На следующее утро, войдя в школьную рекреацию, я был удивлён необычайной многолюдностью школьного коридора возле десятого кабинета, в котором должен был проходить наш урок русского языка. Головы всех были направлены в сторону окна. А там, на фоне голубого заоконного неба, выстроился в два ряда (первый ряд стоял на полу, второй на подоконнике) импровизированный хор мальчиков. Перед хором, воздев руки подобно дирижёру, стоял Дима и смотрел в мою сторону. Завидев меня, он, словно название произведения, громко выкрикнул два слова: «Вот он!» и взмахнул руками. И грянул хор! Мелодии не было. Слова были очень простые. Но очень сильные. Во всяком случае, меня пробрало сразу. Дружно и громко друзья Димы и запуганные ими мальчики из нескольких параллельных классов, не останавливаясь, несколько раз проскандировали:

         Любашевский — еврей!

         Чмо-шный жид!

         Лю-ба — жид!

И наступила тишина.

Толпа, глядя на меня, расползлась на две стороны, образовав прямую дорожку между мной и довольно улыбающимся дирижёром.

Я стоял у входа в рекреацию и смотрел в глаза Диме, за спиной которого громоздилась его дружина. Так продолжалось секунд двадцать. Вдруг я почувствовал, что у меня затряслись губы. Отвернувшись, под смех и улюлюканье хора я бросился вниз по лестнице вон из школы.

На урок, конечно, не пошёл. Вернулся в школу после перемены. Тех двадцати секунд мне хватило, чтобы запомнить каждого члена воспевшего меня хора. И как только школа вновь погрузилась в пучину знаний, я, надев красную повязку, взятую в аренду за умеренную плату у настоящего, стоящего на входе в школу дежурного и изучив расписание, постучался в один из кабинетов и попросил учителя вызвать в коридор Лёню Синтина,  одного из хористов. Ничего не подозревавший Лёня вышел в коридор и через секунду уже лежал на полу с разбитым в кровь лицом. Я даже испугался того, как легко разбивается человеческое тело. Раньше я думал, что делать это очень трудно и получается это только у очень сильных и жестоких людей. Оказалось, ошибался. Короче, за этот урок я учинил кровавую расправу над четырьмя хористами из четырёх разных классов. Мне не хватало только чёрного плаща, полумаски и буквы «Z», оставленной кинжалом на щеках побеждённых врагов. Кроме того, возле подоконника в рекреации, где был дан концерт хора, я случайно обнаружил текст Диминого произведения, записанный им же на листочке в клетку и забрал на память посвящённую мне оду. К звонку я снова исчез из школы, а во время третьего урока уже никто не выходил ко мне из классов. Видимо, весть о мстителе облетела всех любителей хорового пения.

На большой перемене, когда старшеклассники, в том числе и наш класс, отправлялись в столовую, мне предстояло совершить самый отчаянный за всю мою жизнь поступок. Обдумав во время третьего урока все за и против, я пришёл к выводу, что у меня только один выход. Дима должен попросить у меня прощения при всей школе. Только так я мог уничтожить его авторитет и навсегда избавиться от рецидивов насилия с его стороны. Я придумал только один способ сделать это. Когда устремившиеся со звонком в столовку старшеклассники расселись, разобрав тарелки с супом, вторым и стаканы с компотом, я вошел в столовую и, стремительно пройдя между рядами, очутился за спиной у Димы. Дальше было вот что: овладев тарелкой горячего горохового супа, я молча вылил его Диме на голову, а потом, схватив его руку, изо всех сил вывернул ему мизинец. Данный приём был мною изучен в совершенстве, потому что Дима проделывал это со мной, наверное, раз сто. Ничего не ожидавший Дима взвыл и рухнул с табуретки на пол. «Не извинишься — откушу палец», — прошипел я, брызгая слюной в его лицо, и, засунув его мизинец в рот, решительно и сильно сжал челюсти. Дима снова взвыл и заорал: «Дурак! Ты что! Дурак!» …

Много раз с тех пор я задавался вопросом: «Если бы он не извинился, откусил бы я ему палец или нет?». И каждый раз отвечал себе, что скорее всего откусил бы… Моё счастье, что Дима тогда не выдержал. Кто знает, как сложилась бы моя жизнь, если бы я нанёс ему тогда тяжкое телесное повреждение, а проще говоря, съел бы палец…

Дима взвыл и заорал: «Дурак! Ты что! Дурак!», а через всю столовую, пиная табуретки, к нам ринулся учитель труда. Увидев это, я еще сильнее сжал челюсти, и над столовой разнёсся дикий вопль Димы: «Прости! Прости, я не буду больше!». В ту же секунду мои щёки сжали железные пальцы трудовика, и я распахнул свою хищную пасть, освобождая всё еще остающийся частью Диминой руки мизинец.

На следующий день был собран педсовет. Первый раз разбиралось моё поведение, и в школу были вызваны родители. Пошёл, конечно, папа. Он уже знал, в чём дело, и в его кармане лежало Димино произведение. Посреди учительской поставили два стула для меня и для отца. Мы сидели на лобном месте, а родители потерпевших хористов возмущённо говорили о том, что мне не место в нормальной школе с нормальными детьми. Что я жестокий, кровожадный и неуравновешенный ребёнок. Когда родители Димы Титоренко пообещали, что напишут заявление в милицию, папа встал и попросил слова.  Достав из кармана листочек в клетку, он громко прочёл то, что было на нём написано. А потом добавил: «Это хоровое произведение было исполнено на перемене перед всей школой. Мой сын поступил правильно. Я сделал бы так же. Пойдём домой, Олег».

 Короче, дело замяли. Ведь официально никакого антисемитизма в нашей стране не было. Тем более детского. К тому же сразу возникал вопрос: «От кого дети могли узнать, что быть евреем нехорошо?»

Что же касается лично меня, то я думаю, это был ещё один знаковый момент моей жизни. Во-первых, благодаря этому происшествию, я обрёл репутацию человека, который может откусить палец, что позволило решать многие последующие мои школьные конфликты, не доводя их до кулачных поединков. Во-вторых, теперь я знал, что даже к поверженному врагу нельзя поворачиваться спиной. Ну а в-третьих, я почувствовал, что папа теперь со мной общается как-то иначе.  Как с равным, что ли… И я был страшно горд этим и благодарен ему. Да и вообще за сутки я превратился из примерного мальчика в настоящее хулиганьё. Правда, я этого сам ещё не понял.  Мне предстояло наверстать всё то, что я не нахулиганил за свои четырнадцать лет.

И за это дело я взялся с присущими мне изобретательностью и рвением.

  • ИЛ

    Написано так, что будто воочию видишь то, что описывается.. Кино можно снимать.. ждем продолжения!!!!
    Интресно, как Олег пишет эти тексты? В один присест, или все же как-то оттачивает свое перо, обдумывая фразы..Вообще, есть ощущение. что он все даелает легко.. то, как он читал текст на подведении итогов конкурса говорит о том, что он в полной мере режиссер- все видит и предусматривает .. его прочтение рассказа победителя конкурса стоит того. чтобы его услышать..

  • галина

    Прежде всего хочется отметить красивый язык автора и посожалеть, что в нашей стране нет такой специфической премии как в соседней Финляндии, которой поощряют именно красоту языка. Для выражения экспрессии автору не требуются «грязные слова», язык люмпенов – экспрессия внутри героя (расставание с девочкой и исповедь без слов отцу в поезде. Сильная сцена!) и внутри ситуации (новые унижения героя в школе).
    Безусловно, герой рассказа прав, физически наказывая преследующего его одноклассника. Но мне ближе иная его победа – в предыдущей публикации – где герой добивается признания сверстников и восхищения красивой девочки с помощью творчества, средствами искусства. И как мощно на этом фоне раскрывается его личность для других – богатством эмоций, искренностью, дружелюбием, чувством юмора…
    В новом отрывке поражает атмосфера в школе, где царит пахан школьного калибра и ведомый им «хор». Насколько я помню из своего школьного детства обычно в классе все-таки находится два-три человека с развитым чувством справедливости, которые не позволяют господствовать таким паханам. Здесь же стая, живущая инстинктами. И герой, попадая в эту стаю, естественно, стервенеет и готов откусить врагу палец. Но, по-моему, настоящий нокаут вечно унижавшему и преследующему его однокласснику герой наносит своей исповедью, где этот преследователь будет зафиксирован на веки вечные. Хотя бы для автора повести. Так что слово, музыка, песня… зачастую оказывается более действенным оружием чем кулаки или зубы. Успеха, Олег!

  • Карелочка

    Здорово! Так радостно читать про подобное изменение ребенка — и внутреннее, и внешнее. И папа — молодец!

  • Натали Будет

    Очень ИНТЕРЕСНО! Жду новых рассказов!

  • Н.П.

    Я против насилия. Но как же хорошо на душе от мысли, что негодяй повержен!