Олег Липовецкий

Жизнь № 1. Глава девятая

{hsimage|"Мне не хватало только чёрного плаща, полумаски и буквы «Z»…". kinopark.net |right|||}Моему папе Михаилу Давидовичу Липовецкому и моей маме Евгении Ушеровне Липовецкой посвящается

Все имена вымышлены, все совпадения случайны

Дороги домой я не помню. Зато помню каждую чёрточку её почерка.

В маленькой зелёной записной книжке с обложкой из клеёнки она написала мне свой адрес и телефон: «Город Йошкар-Ола, улица Интернационалистов, д. 26, кв. 15., тел. 245673. Олеся Виговская. Я тебя люблю, мой зайчик».

Папа проявил недюжинный такт и избавил меня от необходимости отвечать на вопросы, да и вообще разговаривать. Ему и так было чем заняться. Он изучал малознакомого, страдающего от любви,  молодого человека, совсем не похожего на его любимого сыночка-колобочка,  полгода назад покинувшего родительский дом. Он же и вырвал меня из лап пожиравшей меня депрессии, когда мы, переехав с одного московского вокзала на другой, заняли свои места в пустом купе поезда Ленинград — Питкяранта. «Если это любовь, сын, вы обязательно найдёте друг друга. У тебя есть адрес и телефон. Всё будет хорошо. И она очень красивая».

И тут меня прорвало. Я рассказывал папе о лучшей девушке на свете, пока мы стелили постель, пока ужинали, даже когда я ходил в туалет, я не останавливался и продолжал рассказывать про себя (в смысле — молча). И когда мы уже забрались под одеяла, я всё говорил и говорил. Ещё, наверное, час. А потом услышал папин храп. Но я на папу не обиделся. Папа мой подарил мне надежду. Даже не надежду, а уверенность в том, что Любовь вот так не кончается.

На следующее утро я проснулся в отличном настроении. Да и с чего было печалиться?! Меня любила самая красивая девушка в мире. Она даже пообещала мне, что никого и никогда больше любить не будет. Я мог подтянуться семь раз и не собирался останавливаться на достигнутом. В чемодане лежала газета «Кавказ», подтверждающая мой статус звезды шоу-бизнеса. Вся жизнь была впереди, и возможности мои были безграничны. А дома меня ждали мама, бабушка и Бимка.

Мама, конечно, сначала остолбенела, а потом кинулась мне на грудь и заплакала. Я с удивлением обнаружил, что мама стала совсем маленькой. То есть я стал совсем большим. Только сейчас ко мне стало приходить сознание того, какие глобальные изменения произошли со мной за эти полгода. Я ещё не был взрослым человеком, но время, «когда деревья были большими», вдруг стремительно и безвозвратно, словно последние песчинки в песочных часах, стало утекать от меня в страну, хранящую всё хорошее и плохое всех земных жизней. Моё детство уходило в Прошлое.

Маленькая мама счастливо плакала у меня на груди, папа, довольно похлопывая меня по спине, приговаривал: «Смотри, Женя, какой мужик!» (я, кстати, с удивлением обнаружил, что теперь чуть-чуть выше и папы), Бимка, радостно лая, совершал в воздухе невообразимые фигуры высшего пилотажа, и только бабушка Рива не встала со своего кресла. «Ба, привет, ты чего сидишь!», — я обнял бабушку Риву, а она, погладив сухой тёплой ладошкой мою щёку, ответила:

— Ай! Эти ноги ходить не хотят. Ну их! Иди, кушай, там коржики есть.

— Ба, пойдём вместе!

— Пойдём, Олежек…

Я с удивлением увидел, как папа и мама подняли бабушку с кресла, а дальше она сама, но с огромным трудом и как в замедленной съёмке громко шаркая ногами, пошла на кухню.

Когда мы с папой оказались на секунду одни, я спросил: «Пап, у бабы ноги пройдут ведь, да?». «Ну да…» — уводя взгляд в сторону, папа поспешил пройти в комнату, а я, конечно, позволил себе в это поверить. Уж слишком хороша была жизнь, чтобы давать в ней место чему-то грустному.

Весь день был посвящён походам с мамой по магазинам и ателье, у меня ведь теперь были новые, вполне человеческие размеры, а вечер моим рассказам о том, как я жил и худел в санатории «Светлячок».

Следующим утром, надев новые носки, трусы, майку, рубашку, школьную форму, ботинки, перекинув через плечо новую сумку и предвкушая эффект, который я произведу своим появлением, я отправился в питкярантскую среднюю школу №2. Специально опоздав минут на пять к началу урока (первым была литература), я, постучавшись и интеллигентно поинтересовавшись, можно ли войти, предстал пред очи моих соучеников и классной руководительницы. «А ты в свой класс пришел?..» — начала было вопрос Рита Викторовна, но, узнав меня, замерла с открытым ртом. Примерно в том же положении и состоянии находились и мои одноклассники, пока я, как ни в чем не бывало, шёл между рядами и занимал свободное место. Весь урок базирующиеся за моей спиной  перешёптывались, а сидящие передо мной норовили обернуться, дабы вновь улицезреть результат превращения колобка в человека. Звонок на перемену сорвал с мест моих одноклассников, которые желали убедиться, что зрение их не обманывает и этот высокий брюнет действительно Олег Любашевский, он же — жирная Люба, он же — плюшевый кабан. Я наслаждался славой и успехом. Особенно приятно мне было, что девочки, как я заметил, теперь смотрели на меня совсем по-другому, и даже Таня Сапожникова, хотя и делала вид, что я ей не интересен, то и дело, не удержавшись, стреляла глазами в мою сторону.

И лишь одному человеку, которому, видимо, больше всех не хватало меня эти полгода, очень не нравилась вся эта радостная шумиха вокруг моей персоны. Я думаю, он так тяжело переживал разлуку со мной, что не мог вот так сразу осознать всей глубины произошедших со мной, нет, С НАМИ изменений. Его разум удерживал его инстинкты минут десять. И когда весёлой оравой мы перешли в кабинет номер четыре, чтобы заняться изучением основ изобразительного искусства, Дима Титоренко не выдержал. Всё это время я делал вид, что не замечаю его. Вот и сейчас я шел между рядами парт с гордо поднятой головой и взглядом, подобным взору капитана военного корабля. Это определённо прибавляло моему образу мужественности, но не позволяло смотреть по сторонам, за что я тут же и поплатился. Дима высунул из-за парты ножку и ловко подсёк меня, прервав моё триумфальное шествие. Не теряя гордой осанки, плашмя, с характерным весёлым звуком, моё тело упало на коричневые доски пола. Но дух мой остался стоять. Не успел Дима закончить над моим телом банальную речь о том, что  чем больше шкаф, тем громче он падает, как со мной, видимо вследствие неожиданного отделения стоячего духа от лежачего тела, случилось то, что в медицине и криминалистике называют состоянием аффекта. В быту о таком говорят «его накрыло» или «у него упала планка». Короче, я не помню, что было дальше. В себя меня привёл звонок к началу урока. Очнувшись, я обнаружил, что держу Диму Титоренко в объятьях. Причём вверх ногами. Имеется в виду, что я-то стою на ногах, а вот Димочка висит вниз той частью тела, которой нормальные люди думают. Я обнимаю его за ноги, а голова его болтается чуть ниже моих колен.

Я не умел драться, но, видимо, мой организм в состоянии аффекта сам выбрал подходящий стиль единоборства. За полгода моего отсутствия, Дима, видимо, по причине частого курения, не вырос ни на миллиметр, да еще и изрядно похудел. Теперь он был гораздо ниже и, уж конечно, легче меня. Но я об этом не думал. Меня, как я уже говорил, накрыло, и моё вырвавшееся на свободу подсознание решило всё за меня.

Короче, придя в себя, я обнаружил, что раздвинув ноги на ширину плеч и крепко сжимая в объятиях Димины ляжки, я, ритмично приседая, бью Димой, а точнее, его головой об пол класса и во всё горло ору:

Приседаем! Три, четыре!

Руки выше, ноги шире!

Руки выше, ноги шире!

Приседаем! Три, четыре!

Дима уже не сопротивлялся, он был почти без сознания, а весь класс оторопело смотрел на сюрреалистичную картину.

Резкий звук звонка вернул меня к реальности, и я с удивлением обнаружил, что держу перед лицом чьи-то ноги. Тут же разжав руки и услышав звук падающего тела, я опустил очи долу и увидел (о Боже!) поверженного моего супостата. Снизу вверх смотрел он на меня, бывшего своего раба, и недоумение и страх плескались в его широко открытых глазах. И глядя на лежащего у моих ног мучителя, вдруг снова почувствовал я себя героем — победителем древних легенд. И это уже знакомое восхитительное ощущение свершения вдруг захлестнуло меня волной осознания случившегося. Я был свободен. Свободен не просто от Титоренского Ига. Теперь я был свободен от страха. Не то чтобы я с той поры ничего не боялся. Боялся и довольно часто. Но именно в тот момент я понял, что у меня есть сила, чтобы побеждать страх.

Подняв голову, я оглядел притихший класс. Ну, понятно уже из предыдущей главы, что в это время у меня за спиной развевался белоснежный плащ, подчёркивающий загар моего могучего обнажённого торса и т.п. Пренебрежительно пожав плечами, как будто эта победа абсолютно ничего мне не стоила, я легонько пнул Диму по заднице и перешагнул через семь лет унижения, страха и мучений. Цепи были разорваны, тиран низложен, рабство объявлено вне закона.

Урок прошёл в гробовой тишине. Преподавательница ИЗО несколько раз переставала говорить и с удивлением всматривалась  в рисующих детей. Она не могла понять, что ей мешает вести занятие. Не давало ей покоя, конечно, то, что обычно буйный восьмой «Б» не кидается бумажками, не хихикает на задних партах и даже не болтает. Кое-как все вместе мы дотянули до конца урока. После звонка, я, как ни в чём не бывало, перекинул через плечо сумку и отправился на историю. Я шёл, не оглядываясь и как бы не слыша перешептываний одноклассников за моей спиной. Внутри же у меня звучали победные марши, сверкали залпы салюта, и громовое «ура!» раскатывалось, заполняя сумасшедшей радостью самые дальние уголки моей души.

Дима на историю не пришёл. Остаток школьного дня я провёл, возлежа на подушках боевой славы, в клубах фимиама и ласковых дуновениях тёплого ветерка будущих успехов, исходящего от опахал полного удовлетворения. 

Но, как говориться, самое интересное было ещё впереди…     

В среду на первом уроке нам раздали анкеты. Велено было всем заполнить, а дежурным собрать и сдать в учительскую. В этот день дежурил Дима Титоренко. Вообще Дима стал тих и незаметен. Когда он подошёл ко мне, я намеренно попытался поймать его взгляд, протягивая ему исписанный, сложенный вдвое листок с моими личными данными. Дима отвёл глаза в сторону и, аккуратно забрав анкету, продолжил свою работу. Я же сел за парту полностью уверившись в том, что больше никогда, НИКОГДА и НИЧЕГО мне не будет угрожать со стороны поверженного тирана. Господи, как я ошибался! Жизнь продолжала планомерно выбивать из меня детскую наивность и неудивительно, что её орудием в этом деле был кошмар моего детства  — Димочка.

Но буду следовать законам хронологии.  В анкете наряду с вопросами об именах, профессиях и возрасте родителей отдельным пунктом предлагалось сообщить о национальности. Без всяких сомнений написав в этой графе слово «еврей», я тут же забыл об анкетировании и занялся одним из любимых своих школьных предметов — биологией.  Жаль, что нам рано было изучать психологию и социологию в том возрасте. Может быть, тогда бы я узнал, что есть только три пути обезопасить себя от врага. Первый путь — уничтожить его физически. Второй — навсегда лишить его оружия. Третий — сделать другом.  Ни один из этих способов, естественно, не был применён мною к Диме. Я лишь унизил его в глазах очевидцев конфликта. И если раньше он относился ко мне как к овце, обречённой на заклание, то теперь я мог гордиться тем, что он стал воспринимать меня как полноценного, достойного настоящих военных действий врага.

На следующее утро, войдя в школьную рекреацию, я был удивлён необычайной многолюдностью школьного коридора возле десятого кабинета, в котором должен был проходить наш урок русского языка. Головы всех были направлены в сторону окна. А там, на фоне голубого заоконного неба, выстроился в два ряда (первый ряд стоял на полу, второй на подоконнике) импровизированный хор мальчиков. Перед хором, воздев руки подобно дирижёру, стоял Дима и смотрел в мою сторону. Завидев меня, он, словно название произведения, громко выкрикнул два слова: «Вот он!» и взмахнул руками. И грянул хор! Мелодии не было. Слова были очень простые. Но очень сильные. Во всяком случае, меня пробрало сразу. Дружно и громко друзья Димы и запуганные ими мальчики из нескольких параллельных классов, не останавливаясь, несколько раз проскандировали:

         Любашевский — еврей!

         Чмо-шный жид!

         Лю-ба — жид!

И наступила тишина.

Толпа, глядя на меня, расползлась на две стороны, образовав прямую дорожку между мной и довольно улыбающимся дирижёром.

Я стоял у входа в рекреацию и смотрел в глаза Диме, за спиной которого громоздилась его дружина. Так продолжалось секунд двадцать. Вдруг я почувствовал, что у меня затряслись губы. Отвернувшись, под смех и улюлюканье хора я бросился вниз по лестнице вон из школы.

На урок, конечно, не пошёл. Вернулся в школу после перемены. Тех двадцати секунд мне хватило, чтобы запомнить каждого члена воспевшего меня хора. И как только школа вновь погрузилась в пучину знаний, я, надев красную повязку, взятую в аренду за умеренную плату у настоящего, стоящего на входе в школу дежурного и изучив расписание, постучался в один из кабинетов и попросил учителя вызвать в коридор Лёню Синтина,  одного из хористов. Ничего не подозревавший Лёня вышел в коридор и через секунду уже лежал на полу с разбитым в кровь лицом. Я даже испугался того, как легко разбивается человеческое тело. Раньше я думал, что делать это очень трудно и получается это только у очень сильных и жестоких людей. Оказалось, ошибался. Короче, за этот урок я учинил кровавую расправу над четырьмя хористами из четырёх разных классов. Мне не хватало только чёрного плаща, полумаски и буквы «Z», оставленной кинжалом на щеках побеждённых врагов. Кроме того, возле подоконника в рекреации, где был дан концерт хора, я случайно обнаружил текст Диминого произведения, записанный им же на листочке в клетку и забрал на память посвящённую мне оду. К звонку я снова исчез из школы, а во время третьего урока уже никто не выходил ко мне из классов. Видимо, весть о мстителе облетела всех любителей хорового пения.

На большой перемене, когда старшеклассники, в том числе и наш класс, отправлялись в столовую, мне предстояло совершить самый отчаянный за всю мою жизнь поступок. Обдумав во время третьего урока все за и против, я пришёл к выводу, что у меня только один выход. Дима должен попросить у меня прощения при всей школе. Только так я мог уничтожить его авторитет и навсегда избавиться от рецидивов насилия с его стороны. Я придумал только один способ сделать это. Когда устремившиеся со звонком в столовку старшеклассники расселись, разобрав тарелки с супом, вторым и стаканы с компотом, я вошел в столовую и, стремительно пройдя между рядами, очутился за спиной у Димы. Дальше было вот что: овладев тарелкой горячего горохового супа, я молча вылил его Диме на голову, а потом, схватив его руку, изо всех сил вывернул ему мизинец. Данный приём был мною изучен в совершенстве, потому что Дима проделывал это со мной, наверное, раз сто. Ничего не ожидавший Дима взвыл и рухнул с табуретки на пол. «Не извинишься — откушу палец», — прошипел я, брызгая слюной в его лицо, и, засунув его мизинец в рот, решительно и сильно сжал челюсти. Дима снова взвыл и заорал: «Дурак! Ты что! Дурак!» …

Много раз с тех пор я задавался вопросом: «Если бы он не извинился, откусил бы я ему палец или нет?». И каждый раз отвечал себе, что скорее всего откусил бы… Моё счастье, что Дима тогда не выдержал. Кто знает, как сложилась бы моя жизнь, если бы я нанёс ему тогда тяжкое телесное повреждение, а проще говоря, съел бы палец…

Дима взвыл и заорал: «Дурак! Ты что! Дурак!», а через всю столовую, пиная табуретки, к нам ринулся учитель труда. Увидев это, я еще сильнее сжал челюсти, и над столовой разнёсся дикий вопль Димы: «Прости! Прости, я не буду больше!». В ту же секунду мои щёки сжали железные пальцы трудовика, и я распахнул свою хищную пасть, освобождая всё еще остающийся частью Диминой руки мизинец.

На следующий день был собран педсовет. Первый раз разбиралось моё поведение, и в школу были вызваны родители. Пошёл, конечно, папа. Он уже знал, в чём дело, и в его кармане лежало Димино произведение. Посреди учительской поставили два стула для меня и для отца. Мы сидели на лобном месте, а родители потерпевших хористов возмущённо говорили о том, что мне не место в нормальной школе с нормальными детьми. Что я жестокий, кровожадный и неуравновешенный ребёнок. Когда родители Димы Титоренко пообещали, что напишут заявление в милицию, папа встал и попросил слова.  Достав из кармана листочек в клетку, он громко прочёл то, что было на нём написано. А потом добавил: «Это хоровое произведение было исполнено на перемене перед всей школой. Мой сын поступил правильно. Я сделал бы так же. Пойдём домой, Олег».

 Короче, дело замяли. Ведь официально никакого антисемитизма в нашей стране не было. Тем более детского. К тому же сразу возникал вопрос: «От кого дети могли узнать, что быть евреем нехорошо?»

Что же касается лично меня, то я думаю, это был ещё один знаковый момент моей жизни. Во-первых, благодаря этому происшествию, я обрёл репутацию человека, который может откусить палец, что позволило решать многие последующие мои школьные конфликты, не доводя их до кулачных поединков. Во-вторых, теперь я знал, что даже к поверженному врагу нельзя поворачиваться спиной. Ну а в-третьих, я почувствовал, что папа теперь со мной общается как-то иначе.  Как с равным, что ли… И я был страшно горд этим и благодарен ему. Да и вообще за сутки я превратился из примерного мальчика в настоящее хулиганьё. Правда, я этого сам ещё не понял.  Мне предстояло наверстать всё то, что я не нахулиганил за свои четырнадцать лет.

И за это дело я взялся с присущими мне изобретательностью и рвением.