Олег Липовецкий

Жизнь № 1. Глава десятая

http://www.art-saloon.ru/

Если честно, то, наверное, я сам всё же хулиганом бы не стал. Мне всё время помогали. Я всё-таки хотел быть героем. С этого всё всегда и начиналось.

 

Моему папе Михаилу Давидовичу Липовецкому  и моей маме Евгении Ушеровне Липовецкой посвящается

 

Все имена вымышлены, все совпадения случайны

Не знаю, говорил ли я вам, что ещё до отъезда в санаторий комсомольская организация питкярантской школы №2 выбрала меня общешкольным политинформатором. Должность весьма ответственная. Я должен был раз в неделю в актовом зале пред всеми старшеклассниками и классными руководителями делать доклад, освещая важнейшие новости СССР, ну и всего остального, что там ещё оставалось на земном шаре. По возвращении из санатория, я, естественно, вновь приступил к своим обязанностям с присущим мне рвением.

 

Знаете, кто виноват в том, что я стал хулиганом? Горбачёв со своей перестройкой и девочка Юля из нашей школы, которая забеременела, будучи ученицей восьмого класса. О девочке пока не будем, оговорюсь сразу – я не при чём, а вот о перестройке поговорим. Рухнули железные стены, которые надёжно берегли нашу страну и наши мозги от всего чуждого, вредного для советского человека, и через границы хлынул бурный поток практически неконтролируемой информации. Его волны всё еще разбивались о дамбы советской идеологии, о систему политического образования, о многомиллионную коммунистическую рать пионерских, комсомольских и партийных ячеек, о людей, которые не мыслили себя в других реалиях, всю жизнь, слушая одно и то же в программе «Время» по одному и тому же каналу. Короче, волны ещё разбивались, а брызги уже долетали и ещё какие…

 

Однажды, слушая ночью выпуск новостей по радио Би-Би-Си, которое теперь совсем не глушилось, я стал обладателем, как бы сейчас это сказали, сенсационной информации о том, что в некоторых европейских школах установлены автоматы для бесплатной раздачи школьникам презервативов (!!!). Эта новость меня потрясла ещё и в связи с тем, что произошло в школе несколькими днями раньше. А произошло то (и здесь мы вернёмся к девочке), что ученицу восьмого класса Юлю Сидельникову исключили из школы за аморальное поведение. То есть всем стало известно, что она беременна. А это состояние, как вы почти все наверняка знаете, является последствием именно аморального  поведения.

 

Я знал эту ангелоподобную личность и был шокирован тремя фактами. Во-первых,  тем, что она делает это! Во-вторых, тем, что она забеременела и у неё будет ребёнок, а это значит, что в принципе мы все уже взрослые особи… Я, конечно, чувствовал что-то такое по разным признакам, но чтобы так… И в-третьих, её исключили из комсомола и выгнали из школы. Она была официально, то есть по-настоящему, отвергнута советским обществом.

 

На этом фоне информация о школьных противозачаточных средствах первой необходимости прозвучала для меня как призыв к спасению окрепших детских тел от неокрепших детских душ. Сам я, конечно, пользовался презервативами только как сырьём для изготовления водяных бомб. В презерватив, да будет вам известно, влезает огромное количество воды – литров восемь-десять. Если вы не делали такого эксперимента, то, кстати, ещё не поздно. Нужно, предварительно положив его в тазик, надеть на водопроводный кран и несильно включить воду. Получится такой огромный желеобразный водяной шар. Когда такая штука сбрасывается с балкона на толпу играющих девчонок – эффект фантастический. Все в радиусе метров шести становятся мокрыми с головы до ног. Короче, несмотря на то что сам я был не искушён в тайных знаниях о реальном предназначении и использовании сего предмета, я понимал его важность для всего прогрессивного человечества.

 

И в первый же вторник, а общешкольная политинформация проходила по вторникам в актовом зале перед первым уроком, я, заняв позицию за трибуной и предвкушая свой геройский поступок и последующий всешкольный успех, начал: «Главные мировые новости. По словам ведущего новостей радио Би-Би-Си Севы Новгородцева, во многих европейских школах установлены автоматы для бесплатной раздачи презервативов».

 

Даже сейчас далеко немалая часть нашего общества считает слово «презерватив» чем-то неприличным и произносит его в аптеке шёпотом, не глядя в глаза продавцу. А уж тогда… Сказанное мною произвело космический эффект. В зале стало тихо, а в груди у меня пусто, как в космосе. Знаете, когда из живой тишины делается мёртвая тишина. Я понял, что совершил что-то чудовищное. Что, может быть, лучше даже было бы забеременеть, как Юля, чем сказать такое. Но остановиться уже не мог и угасающим голосом завершил свой message: «Предлагаю поддержать эту идею и в нашей школе тоже установить такой аппарат, чтобы оградить молодёжь от нежелательных последствий…».

 

Тут я, поперхнувшись космической тишиной, замолчал и, подняв глаза от тетрадки, увидел четыреста пар замерших глаз, четыреста приоткрытых ртов и своё политическое будущее. Среди оцепеневших  моих современников лишь две фигуры обозначили движением свою принадлежность к миру живых. Первая принадлежала уборщице тёте Свете, которая стояла за последним рядом сидений на ступеньках, ведущих в кинобудку и, глядя на меня, медленно крутила пальцем у виска. Вторая на первом ряду многообещающе сняла очки и откашлялась голосом директора школы. Сглотнув тошнотворный комок и набрав в грудь воздуха, я практически выкрикнул: «А теперь к новостям Родины!» «Не надо!» – директор встала и, обернувшись к залу, объявила: «Все на урок. Политинформация закончена».

 

Для меня политинформация была закончена навсегда. Через пятнадцать минут на экстренно созванном заседании комсомольского актива, председателем организации мне было предложено сдать комсомольский билет, чтобы не позорить чистые ряды юных коммунистов. Я был потрясён. Это было вопиющей несправедливостью. Всю свою сознательную жизнь, начиная со вступления в пионеры и заканчивая этим чёрным вторником, я не мыслил себя вне организации. Я искренне стремился к будущему и верил в идеалы, подаренные мне коммунистической партией, а меня выгнали с позором. Но это ещё не всё. Обо мне написали в стенгазете. Статья называлась «Только гад разврату рад». Ну то есть там, конечно, не писалось, что именно я гад, но вы же понимаете… Кроме того, естественно, «неуд» за поведение и папу – в школу. В этот раз он меня не поддержал, и дома последовали репрессивные меры: прекращение финансовой поддержки и резкое ограничение временных свобод.

 

В общем, мой юношеский мозг был ошарашен таким избиением меня, невинного, и у него случился перелом. Да. Такой вот диагноз – перелом мозга. Я вдруг понял, что всё, во что я верил столько школьных лет, – неправда. Что этим людям неважно то, что происходит на самом деле. Они не хотят, чтобы было лучше. Они хотят, чтобы всё всегда было стройно, понятно, под барабан, горн и знамя. И я восстал. Это, конечно, не было, как сказано у классика, «бессмысленным и беспощадным» русским бунтом. Да и не могло таковым быть. По крайней мере, русским точно. Это был запланированный переход через Рубикон. Из кабинета комитета комсомола, вышел уже другой молодой человек, познавший разочарование в идеалах и решивший изменить себя для того, чтобы никогда не быть похожим на тех, кто остался внутри комнаты.

 

Стать другим не так-то просто. Чтобы стать другим внутри, нужны время и силы, чтобы стать другим снаружи, нужны время и деньги. Собрав в кулак всю свою волю, я начал курить и слушать группу «Аквариум». И то и другое неожиданно понравилось. Первое приходилось скрывать, зажёвывая запах добитых окурков различными пахучими субстанциями, начиная от зубной пасты и заканчивая невкусной листвой комнатных растений. Со вторым проблем не было.

 

Проблемы были с финансами. И их пришлось решать. Мой папа на просьбу об увеличении дотаций ответил просто: «Сынок, если тебе мало денег, которые мы тебе даём – иди и заработай». Я благодарен ему за эту простую формулу, которой пользуюсь до сих пор. А папа тогда был удивлён столь быстрым развитием событий. На следующий день я был принят на работу санитаром хирургического отделения. У меня появилась трудовая книжка, где синим по зелёному было написано, что я принят на 0,5 ставки, на «лёгкий труд» в центральную районную больницу г. Питкяранта.

 

Целый месяц я копил «родительские» и ждал дня своей зарплаты, каждым утром перед школой отправляясь на свою новую работу, чтобы разгрузить вместе с коллегами, привезённое из прачечной в больницу чистое бельё. После школы совершался обратный акт с тем же бельём, но уже не таким чистым.

 

Через месяц, получив свои вожделенные сорок семь рублей, добавив к ним рублей пять родительских дотаций и сорвав шляпку с гриба-копилки, что позволило довести общую сумму до фантастической цифры в шестьдесят рублей, я отправился в единственный и неповторимый универмаг  нашего города, который заменял жителям города П. все магазины и назывался коротеньким словом «МИР».

 

Школьный костюм самого большого размера обошёлся мне в сорок два рубля. Двенадцать рублей стоили огромные ботинки из свиной кожи, называемые в народе «говнодавы». Четыре рубля я отдал, чтобы укоротить в ателье рукава пиджака, вставить плечи и ушить в поясе брюки. Около рубля стоили дешёвые серёжки-гвоздики. Остатки пошли на чёткие сигареты «Стюардесса».

 

В воскресенье, когда в хирургии дежурил молодой врач Виктор Викторович Сенцов, с которым у меня сложились дружеские отношения, я нарисовался на пороге ординаторской и, получив соизволение войти, стал практически бить челом об пол, уговаривая своего большого друга проколоть мне ухо. Доктор, естественно, сначала наотрез отказывался, потом пытался меня отговорить, потом врал, что никогда этого не делал, но, уступив моему брандспойтовому напору, сдал свои позиции со словами: «Протыкать будем левое – в правом носят голубые». Так я, кстати, между делом, узнал, как вычислить этих загадочных мужчин, которых по слухам надо было  опасаться и о которых реальные пацаны говорили или плохо или ничего. Ну, голубые – это ерунда. Через десять минут в моём ухе красовалась серёжка-гвоздик с маленьким белым камушком! Всего лишь мизерный кусочек металла со стекляшкой. Ощущение же у меня было такое, как будто я сделал на всю спину татуировку с изображением голой женщины, каковые видал каждый мужчина Питкяранты на стенах деревянного туалета городского стадиона.

 

Опущу описание первой реакции моих родителей, узревших меня во всей красе, когда в понедельник я собрался в родную школу. Школьный пиджак со вставными плечами доставал мне до колена. Брюки шириной с пароходные трубы, едва касались страшных чёрных пупурышчатых огромных ботинок. Левая половина отросших волос была начёсана и торчала вверх, а правая наползала на бровь конской чёлкой. И в ухе… в ухе сверкала белой искрой серьга как воплощение свободного самовыражения молодого поколения.

 

После первых родительских «восторгов» папа заявил, что в таком виде я никуда не пойду. С чем я тут же согласился и сказал, что раз так, то никуда и не пойду. Это был первый конфликт из нашего семейного сериала «Отцы и дети», и впереди был нелёгкий для всех путь.  Через двадцать минут, после  безуспешных попыток образумить меня, отец поставил мне диагноз и, оглушительно хлопнув дверью, ушёл на работу, бабушка сказала «Ой вей из мир», что на идиш означает что-то вроде «Ой, горе-горе», а мама заплакала и попросила хотя бы снять серёжку. Я согласился и снял. Маму было жалко. Потом возле школы надел снова.

 

Чем ближе я подходил к школе, тем явственней осознавал, что свой план я выполнил или даже перевыполнил. Ученики, как и я, спешащие на первый урок, смотрели на меня так, как будто это не Олег Любашевский шёл в школу по улице города, а жираф с рогами оленя, ногами зебры и хвостом дракона двигался по заснеженному тротуару Питкяранты. Судя по их реакции, я явно был другим. Но ещё не понял кем и не знал, рад ли  этому.

 

Не поняли этого и учителя в школе. Весь день меня не вызывали к доске и не делали мне замечаний. Они думали. А вот одноклассники не думали. Им я такой понравился. Особенно серьга в ухе. И вообще, оказалось, что желание быть не как все заразно. Это было весело, и я не понимал тогда, что первый раз в своей жизни сам сделал выбор. И он, этот выбор, много раз сделает меня самым счастливым и самым несчастным человеком на земле.

 

  • Елена

    С интересом прочитала главы из книги «Жизнь №1».Может и потому еще, что лично знаю некоторых героев. Подкупают: трепетная любовь автора к родителям и всем членам семьи, и чувство юмора по отношению к самому себе. Спасибо, Олег!

  • Ольга

    Как здорово написано!
    «Аквариум и сережка» — и у меня так было, только классе в 10-м. И сережка в носу.А комсомольской организации, откуда могли бы выгнать, уже не было.

  • Марина Петрова

    Вспомнилось, когда читала эту историю, высказывание Маркса — про человечество, которое, смеясь, расстается со своим прошлым.

  • Стен

    Как же я ненавидел эту комсомольскую трескотню на закате застоя! Как ее любили маленькие и большие начальники, для кого идеология — всего лишь вывеска дня, будет завтра другая вывеска — будут и разговоры другие. Что мы и увидели буквально через несколько лет после описываемых событий. То же и сейчас видим ежечасно. Олег нашел выход, стал другим. Тупика действительно нет, выход есть всегда. А написано классно!

  • Александр

    Опять мне снится старый двор,
    Озерный бронзовый загар.
    Ещё никто не мент, не вор,
    Не чемпион и не завгар.
    И форма школьная одна,
    И галстуки, и оптимизм,
    И только партии видна
    Цель миллионов – коммунизм.
    И словно длинный летний день
    Все детство длится без конц
    В тени беспечной крыльев мамы и отца.
    И никому не разглядеть
    Сквозь одинаковый загар,
    Что у мальчишки точно есть какой-то дар.
    Моральный кодекс на панно
    Всем пионерам был знаком,
    И мы не знали, что давно
    Нас покрестили всех тайком.
    И светлый праздник Новый год
    Справляем вместо Рождества,
    И красным цветом отдает
    Ещё ноябрьская листва.
    Но что-то важное уже
    Мы видим в прожитой золе,
    Весьма полезное потомкам и земле.
    И обещания вождей,
    Фальшивые как Дед Мороз,
    Недоуменье вызывают и вопрос
    И хорошо бы дальше жить,
    И вспоминать учителей,
    И подорожник приложить
    На ранку памяти своей.
    Но где-то в дальней стороне
    Одни родители не спят,
    И как секретики в земле
    Воспоминания хранят.
    Ах, если б знали мы тогда!
    Ах, если б знали мы тогда,
    Что обещаний не исполнят никогда,
    И ни райком, и ни Ц.К.,
    И только времени река
    Нас понесёт, куда неведомо пока.
    О.Г.Митяев.