Культура

Садко русской музыки

{hsimage|Николай Римский-Корсаков. Портрет кисти Валентина Серова |right|||} Этим очерком мы хотим напомнить о некоторых периодах жизни и творчества великого русского композитора Николая Андреевича Римского-Корсакова, чья музыка сопровождала нас с детства.

За все добро расплатимся добром,   

За всю любовь расплатимся любовью.   

Николай Рубцов    

 

Когда композитора Валерия Гаврилина спросили, что он считает самой большой своей творческой удачей, он ответил: «Если говорить о моей творческой биографии, то счастье принадлежать к школе Римского-Корсакова, так как мои учителя тоже ученики этой школы». А когда французского композитора Мориса Равеля, находившегося в зените европейской славы, спросили о том, каких музыкантов он более всего чтит, то он без обиняков ответил: «Моей настольной книгой является партитура «Шехерезады» русского композитора Римского-Корсакова. Я до сих пор учусь по ней инструментовке» (выделено мною.- Ю.С.). Так же считал и другой знаменитый француз Клод Дебюсси, называвший себя учеником Римского-Корсакова. И итальянский композитор Отторино Респиги, бравший уроки у великого русского маэстро и снискавший любовь слушателей всего мира.

 

Так кто же это такой, Римский-Корсаков, чью музыку слушают по всему миру и до сего дня учатся на его партитурах?  Этим очерком мы хотим напомнить о некоторых периодах жизни и творчества великого русского композитора Николая Андреевича Римского-Корсакова, чья музыка сопровождала нас с детства. С оперы «Сказка о царе Салтане», где симфоническая картина «Три чуда» звучала в советское время чуть ли не еженедельно по радио и часто исполнялась в многочисленных  концертах. 

 

Ответить на этот вопрос мы попытаемся с помощью книги воспоминаний самого композитора «Летопись моей музыкальной жизни», некоторых материалов И. Кунина и И. Андроникова. С удивлением отметим, что мемуарная литература о Римском-Корсакове достаточно бедна и отражает в основном последние десять — пятнадцать лет его жизни.       

 

 

 

Каким был творец «Снегурочки», «Садко», «Сказания о граде Китеже»? Был ли он сурово сосредоточенным, сурово требовательным к себе и другим, каким кажется Римский-Корсаков на портретах? Был ли деятелем, чья энергия, по словам В.В. Стасова, никогда не слабела? Или и этот великий труженик вечный работник знал полосы душевного отлива, знал «нетерпеливость и горевание в случае неудачи чего либо предпринятого, какие с грустью заметил в нем отец на заре его жизни? Разумеется, так. И тем не менее прав был Стасов: «Знаете ли, из всей компании Вы самый мыслящий… Никто больше Вашего не предан своему делу, никто больше Вашего не сидит вечно на своей университетской скамье. Как я ни посмотрю, Вы никогда не перестаете учиться, никогда не развлекаетесь ничем, поминутно возвращаетесь к своему прямому делу: то музыку учите, то оркестровку следите, то разговор возвращаете от посторонних предметов (и часто вздоров) на ту же музыку; наконец, постоянно все наблюдаете и разбираете, все взвешиваете и оцениваете. Этакое постоянное настроение не остается без следов и результатов да еще глубоких». Как прозорлив был Стасов!

 

 

 

«Ника родился 6 числа [марта 1844 года] в 4 часа 53 минуты по полудни». (Запись в семейном месяцеслове Римских-Корсаковых).

 

Произошло это в старинном северном городке Тихвине Новгородской губернии, в то время еще сохранившем черты патриархального быта и осязательную память об историческом прошлом. Многие века городской посад строился и заселялся в прямой близости к Успенскому (или Большому) монастырю. И хотя его мощные крепостные стены давно утратили оборонное значение, а город уже не был, как некогда, в подчинении у черноризцев, место монастыря в жизни Тихвина оставалось очень видным.

 

«Напев клича бирючей [из «Снегурочки»] помнился мною с детства, когда по Тихвину разъезжал верховой, снаряженный от монастыря, и зычным голосом скликал: «Тетушки, матушки, красные девицы, пожалуйте сенца пограбить для Божьей матери» (пограбить — сгребать, отсюда грабли. — Ю.С.). В Тихвине он услыщал и запомнил старинные народные песни, какие певали мать и дядя, Петр Петрович.

 

В деревне мальчик бывал лишь изредка, когда гостил в имениях у знакомых отца. Там, верно, слушал он и пастушескую жалейку, ее напев Римский-Корсаков повторил в «Снегурочке», изо всех его опер прямее всего связанной с крестьянской песней и языческими поверьями.

 

Дом родителей Андрея Петровича и Софьи Васильевны, в котором родился Николай Андреевич, был расположен на высоком правом берегу реки Тихвинки; перед ним прекрасный вид на старинный Большой Тихвинский монастырь. Прямо против дома раскинулся большой монастырский луг. Прозрачный воздух, громадное открытое небо речного и озерного края, пенье птиц, запах цветов, прелого листа и хвои, влажная лесная прохлада, торжественная тишина зимнего леса — все откладывалось в памяти мальчика. Все это потом вошло в его музыку. Ведь музыкальное описание природы — одна из самых сильных сторон творчества композитора.

 

 

 

Глубокая любовь к природе легла в самую основу его формирующейся личности. Любовь эта не была спокойно созерцательной, ей был присущ сильный, горячий колорит. В Петербурге, в стенах Морского кадетского корпуса, куда его отдали двенадцати лет от роду, она тревожит сердце юного кадета, наполняет его тоской по оставленному в Тихвине раю. И спустя много десятилетий Николай Андреевич все также чувствует настоятельную потребность в общении с природой. Не потому ли ему так удавались оперы-сказки, где природе отводится важная, чуть ли не главная, роль?!     

 

Над всеми впечатлениями детства господствуют трудно уловимые, но очень стойкие воздействия семейной среды. По собственным воспоминаниям, он «умел целыми часами играть один», значит со сверстниками встречался не так часто, да и в Морском корпусе сходился с кадетами на почве общих музыкальных интересов. А семья у него была во многих отношениях необыкновенная, и не только по тем временам.        

 

 

 

Кроме отца Андрея Петровича и матери Софьи Васильевны, третьим членом этой семьи был старший брат Воин Андреевич. Он был морской офицер и к концу пребывания брата в корпусе — начальник Морского корпуса в чине контр-адмирала. Мореход, гидрограф, деятельный сотрудник «Морского сборника»,  реформатор военно-морского образования, человек светлого ума и высокодисциплинированной воли, исключительной честности, энергии, он оказывал на брата сильное влияние. С годами оно бы выросло, если бы их не развела музыка.

 

Ника стал часто посещать оперу. Он был в восторге от итальянской оперы, не один раз слушал «Жизнь за царя» Глинки, вместе с другом Воина Андреевича Головиным стал проигрывать оперы на фортепиано, разбирать их. Много лет спустя композитор вспоминал, что оперу «Роберт-дьявол» Мейербера «…полюбил ужасно. Опера эта была у Головиных в виде клавираусцуга, и я проигрывал ее. Оркестровка (хотя я этого слова не знал) казалась мне чем-то таинственным и заманчивым. До сих пор помню впечатление звуков валторн в начале романса Алисы». 

 

Это ли не зачатие огромной любви и понимания тайн инструментовки, которые он знал и которых до сих пор не разгадал ни один композитор мира?!   

 

 

 

Родителям в 1859 году он сообщал: «Нас отпустят [на пасхальные каникулы] в четверг утром, в десять часов, и я отправлюсь, я думаю, тотчас же покупать ноты. Что мне хочется купить — это полную оперу «Руслан и Людмила». Это чудесная вещь М.И. Глинки». Он шел против широко распространенного убеждения в превосходстве «Жизни за царя» над «Русланом» и твердо, как столько раз это бывало, стоял на своем. Какова же была радость, когда новый учитель музыки, даровитый пианист Ф.А. Канилле, у которого по решению Воина Андреевича он стал заниматься в сентябре 1859 года, вполне разделил его восторженную оценку творчества Глинки и «Руслана», в частности.

 

В письме к родителям 14 февраля 1860 года Ника пишет: «…выучил экосез Шопена и сочинил сам анданте и скерцо по образцу Бетховена, чем учитель очень доволен. Я теперь окончательно сочинитель» (выделено мною. — Ю.С.). Воин Андреевич почувствовал серьезную опасность в деле выбора жизненного пути. Не о сочинительстве Ники думал старший брат. Мечтал он, чтобы Ника пошел по морскому делу. В отношениях между братьями появилась первая трещина. Прошло несколько лет и она превратилась в глубокую расщелину.

 

Речь пошла о том, кем быть Николаю Римскому-Корсакову.     

 

 

 

 Военно-морская специальность появилась в семье Римских-Корсаковых с тех пор, как Петр Первый определил в Морскую академию (а потом послал на обучение во Францию, в Тулон) прадеда композитора, Воина Яковлевича, будущего любимца своей дочери Елизаветы Петровны и будущего адмирала российского флота. Вторым был младший брат Андрея Петровича, Николай Петрович — вице-адмирал и директор Морского  корпуса.      

 

 

 

Третьим стал Воин Андреевич. Четвертым должен был стать Ника. С детства он был увлечен письмами и рассказами старшего брата о плавании в далеких морях, читал книги о знаменитых кораблекрушениях, разбирался в карте звездного неба.  Он и сам на себя смотрел, как на будущего моряка и с удовольствием на летней практике осваивал все тонкости морского дела. Но со временем любительское отношение к искусству сменилось профессиональным. Воин Андреевич почувствовал это и пытался выправить положение, отправляя его на лето в море. Но…  

 

 

 

{hsimage|Николай Римский-Корсаков. Портрет кисти Ильи Репина ||||} 26 ноября 1861 года Канилле приводит Нику к известному композитору и музыканту Милию Алексеевичу Балакиреву. Сам Николай Андреевич много позже писал в третьем лице, что «…знакомство с Балакиревым и его кружком (Ц.А. Кюи и М.П. Мусоргский) в 1861 году определило его дальнейшую деятельность и склонило к более серьезным музыкальным занятиям». (Заметим, что А.П. Бородин присоединился к этому кружку несколько позже).

 

На первых порах это сказалось сильным подъемом веры в себя (что так необходимо художнику!), работой над первой в его жизни большой оркестровой пьесой — симфонией и, наперекор недостатку знаний и композиторской техники, быстрым развитием дарования. В эти месяцы умер отец, шла подготовка к выпускным экзаменам (он кончил корпус в первом десятке, о чем мечтал, но до чего не дожил отец), переехала в Петербург, к старшему сыну мать, а с тем вместе отодвинулось в невозвратное прошлое тихвинское детство. И все это происходило где-то чуть в стороне, где-то рядом с еще более важным — становлением композитора.   

 

 

 

14 апреля 1862 года, почти сразу после производства в гардемарины Николай Андреевич был определен в заграничное плавание на клипер (быстроходный парусник, на котором имелась и паровая машина) «Алмаз». Это означало длительный (двух- или трехлетний) разрыв с только-только начавшей складываться композиторской средой, нужной ему как воздух. Николай Андреевич писал: «Балакирев был сильно огорчен моим отъездом и хотел хлопотать, чтобы меня избавили от плавания. Но это было немыслимо. …Воин Андреевич требовал с меня службы и плавания».

 

Из письма матери в 1864 году: «Ты меня все спрашиваешь, сочиняю ли я пиэски, к чему у меня, кажется, как говорят, есть талант. Нет, я не сочиняю ни пиэсок, ни пиэс, а талант у меня есть, и мне это не кажется, а я знаю это наверно. А если другим только кажется, так я знаю это лучше их. …В России музыка только что начала с Глинки свое развитие, и все русские музыканты не идут, а летят вперед. Я бы должен поддержать это развитие музыки в России, из меня вышло бы много. А я теперь сижу и ничего не делаю». В другом письме ей же 10 августа 1864 года он пишет: «Собственно, морскую службу я все-таки не полюбил. Хорошая, нравящаяся сторона в этой службе есть только плавание за границей, возможность видеть много нового, неизвестного мне. Собственно же хорошим моряком я не буду». Вот, читатель, и приговор намерениям брата сделать его кадровым офицером флота.     

 

 

 

21 мая 1865 года клипер «Алмаз» бросил якорь в Кронштадтском порту. Николай Андреевич за время своей службы и трехлетнего плавания не отупел, не очерствел, как он опасался. В годы, проведенные вдали от дорогого ему балакиревского кружка, погруженный в заботы морской службы или поглощенный новыми впечатлениями — от океана, от Англии, Северной и Южной Америки, Средиземного моря, от новых стран и людей,  в нем шел сильный безостановочный процесс душевного созревания. Как и все, запомнившееся в детские годы, в годы учебы в Морском корпусе и во время плаваний все это выльется потом в музыкальные картины и образы. Музыка своим языком расскажет людям о состоянии души, о природе, о характерах героев его произведений. Описанное нами это только подступ к будущим вершинам его гения.  

 

 

 

Морская служба, военные обязанности и дисциплина, впечатления от плавания на «Алмазе» — все вошло в его музыку, все озарено его гениальным преображением. Наиболее значительные произведения этого раннего творческого периода жизни — симфоническая картина «Садко» (1867) и опера «Псковитянка» по одноименной драме Л.Мея (1872).  

 

 

 

В1871 году Римский-Корсаков был приглашен в число профессоров Петербургской консерватории и занимал эту должность на протяжении почти четырех десятилетий. Пристальное изучение русской народной песни вызвало к жизни оперы «Майская ночь» по Н.В. Гоголю (1879) и «Снегурочка» по А.Н. Островскому (1881), отразившие глубокую увлеченность Римского-Корсакова национальной сказочностью, языческой мифологией и любовью к природе. 

 

Период наиболее интенсивного творчества начинается в 1889 году созданием фантастической оперы-балета «Млада». За ней последовали опера-колядка «Ночь перед Рождеством» по Н.В. Гоголю (1894), опера-былина «Садко» (1895-1896), лирические оперы «Боярыня Вера Шелога» (одноактная, пролог к «Псковитянке», 1898) и «Царская невеста» по Л. Мею (1898).

 

 На рубеже ХХ века внимание композитора вновь привлекает опера-сказка, но под воздействием новых настроений в русском обществе она приобретает иной, чем прежде, идейный смысл. Ирония в изображении незадачливого царя в «Сказке о царе Салтане» по А.С.Пушкину (1899) уступила место зловещей политической аллегории в «осенней сказочке» «Кащей бессмертный» (1902), а затем едкой, зло бичующей сатире «Золотого петушка» по А.С.Пушкину (1907).

 

К последнему периоду творчества и жизни Римского-Корсакова относится также драматическая опера-легенда «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии» (1903), повествующая о древних событиях татарского нашествия.   

 

 

 

 Римский-Корсаков оставил огромное творческое наследие. Помимо 15 опер им написаны 3 симфонии, ряд оркестровых сочинений (среди них наиболее популярны симфоническая сюита «Шехерезада», служившая настольной книгой М.Равелю (1888), «Испанское каприччио» (1887), многочисленные романсы и другие произведения. Ему принадлежат также 2 сборника русских народных песен, фундаментальный труд «Основы оркестровки», учебник гармонии, содержательная «Летопись моей музыкальной жизни», статьи и заметки по различным вопросам музыкального искусства.   

 

 

 

 Особо хочется остановиться на морально-этических традициях деятелей русского искусства, которые наиболее ярко воплотились в личности Римского-Корсакова, буквально самоотверженного душеприказчика своих друзей-композиторов.

 

Умирает Даргомыжский. «Каменный гость» остался неоркестрованным. И двадцатипятилетний Римский-Корсаков, полный собственных замыслов, откладывая свое, завершает детище Даргомыжского.

 

 Умер Мусоргский. И Римский-Корсаков берет на себя труд завершить и наоркестровать «Хованщину», «Ночь на Лысой горе». Позднее переоркестрован «Борис»… Другое дело, что неизбежно он привнес в стиль Мусоргского элементы своего стиля. Но ведь без этого музыкальный мир не узнал бы тогда ни «Хованщины», ни «Бориса Годунова»! Он настолько вжился в музыкальный мир Мусоргского, что, по собственному признанию, ему казалось иногда, что зовут его Модестом Петровичем.   

 

Умирает Бородин. И снова Римский-Корсаков разбирает его бумаги и, разделяя труд с А.К. Глазуновым, берет на себя досочинить все недостающее в

 

«Князе Игоре», кроме музыки третьего акта и увертюры, наоркестровать оперу и привести в систему все остальное, недоделанное и неоконченное Бородиным.

 

 

 

 Сколько в этом благородном подвиге бескорыстия, самоотверженного труда, проявления творческой солидарности! Как этого не хватает в наши дни! И какая личная скромность сказывалась и в этой работе и в том широко известном эпизоде совместной жизни Мусоргского и Римского-Корсакова в Петербурге на Пантелеймоновской улице, когда они снимали вдвоем одну комнату и по очереди работали за одним роялем — Мусоргский над «Борисом», а Корсаков над «Псковитянкой».

 

Все это факты известные, музыкантам тем более, но чаще они вспоминаются в иной связи, а хотелось бы подчеркнуть их высокий этический смысл.    

 

 

 

Такое же высокое отношение к труду и успеху своего товарища, как к собственному, было свойственно и литераторам русским — малым и большим, начинающим и прославленным. Молодые Некрасов и Григорович, совместно читающие ночью «Бедных людей» и в четыре часа утра отправляющиеся к Достоевскому, чтобы поздравить его, — какой это благородный эпизод в истории русской литературы! Или совместная работа Чернышевского и Добролюбова в «Современнике»! А подвиг Герцена и Огарева! А бескорыстная помощь многим (особенно Пушкину) «хлопотуна» Жуковского! Или письма Чехова к молодым литераторам! А Пушкин! Как писал современник, Пушкину было свойственно желание «видеть дарование во всяком начале, поощрять его словом и делом и радоваться ему».

 

На эти-то благородные традиции и опирался Горький, пестуя нашу литературу.  И великий Шолохов. Скольким людям они все помогли! Многие им обязаны не только профессией, но и жизнью.   

 

 Но в среде музыкантов морально-этические подвиги Римского-Корсакова были и остаются беспримерны. Будучи честным и благожелательным человеком, Николай Андреевич помог не только своим друзьям-композиторам, но и всему миру услышать и прочувствовать великую русскую музыку. Во многом благодаря ему музыкальный мир увидел, услышал и осознал величие России. 

 

 

 

 Николай Андреевич был великолепным педагогом, подготовившим немало замечательных композиторов и создавшим свою композиторскую школу, плодами которой мы пользуемся до сих пор.   Его учеником был Ипполитов-Иванов, крепко друживший с Чайковским. У него учился один из первых композиторов Грузии Мелитон Антонович Баланчивадзе. И классик армянской музыки Спендиаров. И эстонец Артур Капп. И крупнейший композитор Украины Микола Лысенко. И Николай Яковлевич Мясковский, в свою очередь воспитавший Арама Ильича Хачатуряна, музыкального внука Римского-Корсакова. У него брал уроки Сергей Прокофьев. Разве можно забыть в этом ряду Игоря Стравинского?! А А.К. Глазунова с А.К. Лядовым?! А Черепнина и Гречанинова? И много-много других талантливых композиторов обязаны ему судьбой. Если не забыть, что у него учились Дебюсси, Равель, Респиги, то без преувеличения можно сказать, что Николай Андреевич заложил фундамент мирового многонационального музыкального воспитания на много-много веков вперед. Уникальный случай!

 

 

 

Римский-Корсаков возглавлял петербургскую композиторскую школу, а Чайковский московскую. Но они союзники, а не антагонисты. Обе утверждали начала реалистические, народные, национальные. И переписка Чайковского и Римского-Корсакова — свидетельство общности. Не стилей. Но общности задач. И общности интересов. Вот пример.

 

Лето 1869 года Чайковский проводил в имении Каменка на Украине. Сидя как-то за сочинением оперы, он услышал, что в соседней комнате плотник, калужский крестьянин — поет:   

 

                                               Сидел Ваня на диване,

 

                                               Стакан рому наливал…    

 

 

 

Чайковский записал эту песню и сообщил ее Римскому-Корсакову А тот включил ее в сборник «Сто русских народных песен». Сам Чайковский, принявшись в 1871 году за сочинение струнного квартета, в основу второй части положил тему «Вани на диване».

 

Достигший в 1880-е годы вершины своей всероссийской и мировой славы, Чайковский проявляет к Николаю Андреевичу величайшее внимание и деликатность. В кабинете Римского-Корсакова хранилась лента к венку, поднесенному от Чайковского в память первого исполнения «Испанского каприччио», с надписью: «Величайшему мастеру инструментовки — от искреннего его почитателя». Более того. В московском концерте под управлением Корсакова  Петр Ильич при исполнении «Каприччио» заменил заболевшего ударника, взяв на себя ответственную в ритмическом отношении партию кастаньет.

 

В беседе с петербургским репортером в 1892 году Чайковский, между прочим, сказал: «По общераспространенному в русской музыкальной публике представлению, я отнесен к партии, враждебной тому из живых русских композиторов, которого я люблю и ценю выше всех других — Н.А. Римскому-Корсакову. Он составляет лучшее украшение Новой русской школы; я же отнесен к старой, ретроградной. Но почему? … Несмотря на всю разность наших

 

музыкальных индивидуальностей, мы, казалось бы, идем по одной дороге и я, с своей стороны, горжусь иметь такого спутника» (выделено мною. — Ю.С.).

 

Это последнее печатное упоминание Чайковского о Николае Андреевиче.    

 

Чайковский умер 25 октября 1893 года. Почти через месяц, 20 ноября, под управлением Римского-Корсакова проведен был Русский симфонический концерт, посвященный его памяти. Время все расставило по своим местам. 

 

 

 

Последние годы жизни были нелегкими и очень нервными для композитора. Революционные события 1905 — 1907 годов, увольнение из Петербургской консерватории за поддержку демократически настроенных студентов и выступления против их отчисления, отказ царских холопов ставить последнюю его оперу «Золотой петушок»… Это повлияло на здоровье, начались приступы грудной жабы… Взволновал  композитора и отказ французского Общества музыкальных писателей принять его в Общество и тем обеспечить его авторские права.    

 

21 мая 1908 года Римский-Корсаков уезжает в свою псковскую усадьбу Любенск. Он очень хотел на природу, которую любил с детства и которую изумительно воспел в своей музыке. Известия о противодействии постановке «Петушка» не только в Петербурге, но и в Москве, волновали его, что не способствовало выздоровлению. 7 июня он обошел сад в Любенске, словно прощаясь с любимыми местами, и с усилием воли преодолел несколько ступеней террасы.

{hsimage|Могила Римского-Корсакова ||||} В ночь на 8 июня тяжелый приступ удушья во время грозы стал последним в его жизни.  

 

Через год с небольшим «Золотой петушок» был поставлен в Москве, а затем в Петербурге. Оказалось, можно. В сценический вариант были внесены цензурные искажения, тем более нелепые, что либретто и клавираусцуг оперы (не говоря уж о тексте пушкинской сказки) остались неповрежденными. В этой опере, писал А.Н. Бенуа, «…Римский-Корсаков отобразил самые существенные черты оригинала и создал памятник такого же значения, как поэмы Пушкина и Гоголя».  Ни одна опера Римского-Корсакова не была так неразрывно связана с жизнью и судьбою России, как «Золотой петушок». Вместе с Пушкиным композитор восстал против самодурства, жестокости и тупости самодержавия, против пороков власти, не слышащей и не любящей свой народ. В письме к своему ученику композитору М.О. Штейнбергу Римский-Корсаков писал: «Царя Додона хочу осрамить окончательно».

 

Примечательно, что эпиграфом к опере композитор избрал слова из своей «Майской ночи», не потерявшие остроты до наших дней: «Славная песня, сват. Жаль только, что Голову в ней поминают не совсем благопристойными словами».  

 

 

 

Наш очерк был бы не полон без упоминания поэтического вопроса Н.Я. Мясковского, заданного в 1912 году: «В предпоследнем концерте [А.И. Зилоти] дали сюиту из «Сказки о царе Салтане» Римского-Корсакова. После современных наслоений изысканности пахнуло такой свежей струей, что кружилась голова, а иные гармонии (№2 — «бочка по морю плывет») казались откровениями. Куда спрятал этот изумительный чародей ключи от царства русской сказки, эпоса, были-небывальщины? И найдет ли кто их!».

 

Нашли! Прежде всего нашли советские композиторы, многие из которых являлись музыкальными внуками и правнуками Римского-Корсакова. И даже те, кто не был его прямым учеником. А это и Прокофьев, Шостакович, Хренников, Шапорин, Шебалин, Кабалевский, Хачатурян, Свиридов, Гаврилин… Великие имена. Какой еще народ может назвать столько музыкальных бриллиантов, каждый из которых достоин поэмы?!

 

 

 

Римский-Корсаков, подобно былинному Садко, много путешествовал, видел и слышал, но ключи от золотого ларца русской музыки оставил в России, русскому народу.  За его любовь к родной земле, за его преданность и добро своей Родине, верность ее нравственным и моральным основам, народы России платят ему такой же любовью и преданностью. Его музыка навсегда с ними.

Фото с сайта http://www.belcanto.ru

  • Валерий

    Так ведь и музыка Римского-Корсакова мало исполняется в Петрозаводске. Прочитал о просьбах к филармонии об испонении Гаврилина и Глинки и хочу добавить о Римском-Корсакове. Играйте его музыку ! А театру тоже надо бы подумать о постановке его опер.

  • Валерий Николаевич

    Римский-Корсаков — какой пример для подражания! Сколько сделал добра для людей, какое благородство. Я бы в школе этот материал читал. Это был бы акт воспитания патриотизма, честности и товарищества.

  • Юрий Сидоров

    Римский-Корсаков сначала был похоронен на Новодевичьем кладбище Петербурга. В 1936 году прах его вместе с надгробием был перенесен в пантеон музыкальных деятелей Александро-Невской Лавры. На фото, приведенном в статье главным редактором журнала Натальей Николаевной Мешковой, это надгробие и запечатлено. Благородное и красивое, со сказочными фрагментами на темы его опер. Могила посещается. Люди помнят великого сына России. Ее славу. Ее бесценное сокровище.

  • Светлана

    Высокая литература. В серости будней прочитать с любовью написанное, вспомнить картину В.Серова… Дорогого стоит. Ну и «Лицей»!