Образование

Видеть дарование во всяком начале

 
{hsimage|Семен Гейченко. Фото с сайта fenixclub.com ||||} Заметки эти о людях, дела которых и оставленное ими творческое и духовное наследство позволяют отнести их к когорте великих. Пушкина и Глинку знает весь мир, а Семена Степановича Гейченко знал весь Советский Союз, ценители и исследователи русской литературы на всей планете. 
 
Судьба подарила мне знакомство и дружбу с легендарным директором Музея-заповедника А.С. Пушкина в Михайловском Семеном Степановичем Гейченко.

                                                                         

 

                                                                          Бога молю молитвой,              
                                                                          Сердцем о колокол бьюсь:     
                                                                          Будь ты вовек монолитной 

                                                                                                               И нескончаемой, Русь!               

                                                                      Егор Исаев           

               

Пушкина, Глинку и Гейченко многое объединяет, но главная их любовь – Россия, духовному и нравственному процветанию которой они отдали все свои силы. Как их не хватает сейчас!

Семен Степанович Гейченко. Герой Социалистического Труда, лауреат Государственных премий, член Союза писателей СССР, заслуженный работник культуры РСФСР, орденоносец, фронтовик, коммунист, он почти пятьдесят лет жизни отдал возрождению и сохранению Музея-заповедника. Инвалид Великой Отечественной, с одной рукой, он принял руины Заповедника в 1945-м и сделал его цветущей сказкой, побывать в которой мечтали люди со всех концов СССР, Европы и мира. Он был живой легендой Страны Советов.  Дружба наша длилась почти двадцать лет, которые пролетели в потоке заметных и незаметных  дел, забот и свершений. Уже восемнадцать лет нет его с нами, но неотвязные воспоминания время от времени наплывают и берут в плен своей почти неправдоподобностью. Но ведь это было, было…  

Гейченковская веранда в Михайловском! Увешанная колоколами и колокольчиками разных исторических эпох, обставленная самоварами и самоварчиками причудливых дел мастеров из глубин и знатных городов России. Веранда эта много лет служила благодарным местом встреч и общения практически всех выдающихся деятелей советской культуры, искусства и науки. Кто только здесь ни был! Я, например, благодаря традиционному чаепитию с Семеном Степановичем на этой веранде перезнакомился со многими корифеями русской культуры. Это были не «звезды» в нынешнем убогом понимании, а истинные творцы и радетели добра и красоты. Врачеватели душ. Где они сейчас?!   

 
Бывало, конечно, что мы оставались с Семеном Степановичем одни за самоваром. Но было это редко. Чаще всего колокольчик у входа в дом звенел, и на пороге веранды появлялся новый гость. Например, Иннокентий Смоктуновский, Владислав Стржельчик или Евгений Нестеренко…    
 
Так было до ухода Гейченко с директорского поста. После ухода в августе 1989 года, когда Гейченко стал Главным хранителем Заповедника, колокольчик звенел намного реже. Знаменитости (и просто паломники) все меньше беспокоили хозяина своим посещением, ограничиваясь телефонными звонками. Но и звонки раздавались не так часто…   
 
Неслышным и заботливым организатором чайных посиделок была помощница и спутница жизни Хранителя – Любовь Джалаловна. С ней и с ее любимой сестрой Фатимой Семен Степанович познакомился в далеком военном 1944 году, в Тбилиси, куда был эвакуирован после тяжелого ранения. С Фатимой Джалаловной, ставшей супругой основоположника советского парашютизма Н. Аминтаева, наша семья имела счастье дружить до последних дней ее жизни.    
 
Однажды, уходя из гостеприимного дома Хранителя в Михайловском, услышал дивный голос Ивана Семеновича Козловского и знакомые звуки изумительного романса Глинки «Я помню чудное мгновенье» на бессмертное стихотворение А.С. Пушкина. Осторожно заглянул в гостиную и увидел, что Любовь Джалаловна завороженно сидит у проигрывателя и слушает, слушает чарующие звуки. Я попрощался, но она, кажется, даже не заметила моего ухода.    
 
С Козловским семья Гейченко дружила давно, ведь Иван Семенович пел на многих Всесоюзных праздниках поэзии в Михайловском. Пел и на знаменитой поляне, и в домике Пушкина, и в Успенском соборе Святогорского монастыря. Тем не менее этот эпизод запомнился мне надолго. Два великих имени всплывают при воспоминании о нем – Пушкин и Глинка.     
 
Судьбе было угодно соединить витиеватым узором их благородные сердца, и один из этих нежных узоров берет начало в Михайловском.  
 
{hsimage|Александр Пушкин. Рисунок с сайта expo-interes.ru ||||} Бессмертное «Я помню чудное мгновенье» сочинено Пушкиным в михайловской ссылке и посвящено, как известно, Анне Петровне Керн. С дочерью Анны Петровны Екатериной Ермолаевной Глинка познакомился в 1839 году и сразу привязался к ней, обнаружив в девушке незаурядный ум, образованность, душевную тонкость. Композитор вспоминал: «Вскоре чувства мои были вполне разделены милою Е.К., и свидания с ней становились отраднее… мне гадко было у себя дома, зато сколько жизни и наслаждений с другой стороны: пламенные поэтические чувства к Е.К., которые она вполне понимала и разделяла, широкое приволье между доброй, милой и талантливой братией». Под братией Глинка понимает общество своих друзей и родной сестры Марии Ивановны Стунеевой, в котором он часто проводил время.  

Сочинив романс на стихи Пушкина, Глинка подарил его Екатерине Ермолаевне, тем самым как бы передав эстафету любви от Пушкина к дочери Керн. Ей же был посвящен шедевр «Вальс-фантазия», о чем Михаил Иванович прямо сказал в своих «Записках». Однако объявлять открыто о посвящении Михаил Иванович не мог, боясь скомпрометировать любимую девушку.  
 
Через много лет Глинка снова обратился к этому произведению и создал ту изумительную оркестровую редакцию, которую мы все знаем. (Написал это и задумался: а все ли читатели знают, это мои родители, мое поколение и молодежь советской поры знало, так как из всех радиоприемников эта прекрасная музыка звучала почти еженедельно, особенно в концертах по заявкам). Вальс этот был впервые исполнен летом 1839 года в Павловске  в переложении для оркестра дирижером Павловского вокзала И. Германом. Замечу в скобках, что понятие «вокзал» не было тогда связано с транспортом. Так назывались тогда места общественных увеселений. В середине девятнадцатого века Павловск был знаменит концертами Иоганна Штрауса. Сам Штраус высоко ценил Глинку и в своих концертах регулярно исполнял его произведения.  

Пушкин всегда старался поддержать Глинку в его трудном композиторском и житейском пути. Ему вообще было свойственно, как выразился современник, «желание видеть дарование во всяком начале, поощрять его словом и делом и радоваться ему».     

 
Пушкин был на премьере оперы Глинки «Жизнь за царя» (сам Глинка дал опере название «Иван Сусанин», так она и называлась в советское время), сидел на этом представлении в одиннадцатом ряду Большого театра в Петербурге. Самое удивительное: в антрактах к Пушкину подходили незнакомые люди и открыто поздравляли с успехом оперы, хотя не Пушкин же был ее автором. Но слушатели понимали, что успех оперы Глинки воспринимается Пушкиным как триумф русской национальной культуры, ибо всем хорошо было известно, сколь велико засилье итальянцев на русской оперной сцене. И Пушкин радовался успеху Глинки как своему собственному!    
 
{hsimage|Илья Репин. Портрет Михаила Глинки. С сайта en.wikipedia.org||||} Первое появление «Ивана Сусанина» сразу же возбудило разноречивые суждения. Близкий приятель композитора К.А. Булгаков сообщил своему отцу: «Свету она не понравилась, говорили, что она скучна».  Глинка в своих «Записках» вспоминает, что некоторые говорили с презрением об опере как о кучерской музыке. При этом замечает на полях: «Это хорошо и даже верно, ибо кучера, по-моему, дельнее господ».   
 
Но был все же круг слушателей, которые поняли истинный смысл оперы. По замечанию музыковеда А.А. Орловой среди них оказались люди разных социальных групп и взглядов – от графа М.Ю. Виельгорского до разночинца В.Г. Белинского, тогда начинающего литературного критика. Кроме Пушкина восторженно встретили оперу Гоголь, Одоевский. Виельгорский говорил, в частности: «Глинка совершенно изучил и постиг дух нашей гармонии. В его мотивах вы найдете все русское и ни одной русской песни, которую бы всем когда-нибудь случалось слышать… о том, как хороши и удачны хоры польские, и говорить нечего».         
 
Две недели спустя после премьеры на торжественном ужине в честь Глинки, где собрались Жуковский, Вяземский, Пушкин, Виельгорский, князь Одоевский, Александр Сергеевич написал и прочел стихотворение:     
                                          
                                            Слушая сию новинку,     
                                            Зависть, злобой омрачась,    
                                            Пусть скрежещет но уж Глинку   
                                            Затоптать не может в грязь.   
      

Эти строки поэта были прямым вызовом тем, кто называл оперу Глинки «кучерской музыкой», тем, кто травил его самого. А именно в эти дни затевалась дьявольская интрига против самого Пушкина…       

 
Мнение поклонников Глинки лучше всех выразил князь В.Ф. Одоевский: «Этою оперой решался вопрос важный для искусства вообще и для русского искусства в особенности, а именно: существование русской оперы, русской музыки, наконец, существование вообще народной музыки. … С оперою  Глинки является то, чего давно ищут и не находят в Европе, — новая стихия в искусстве и начинается в его истории новый период: период русской музыки. Такой подвиг, положа руку на сердце, есть дело не только таланта, но гения!»   

Восторженно приветствовал рождение нового стиля в опере и Николай Васильевич Гоголь: «Об энтузиазме, произведенном оперою «Жизнь за царя», и говорить нечего: он понятен и известен уже целой России. Об этой опере надобно говорить много или ничего не говорить, — писал автор «Ревизора» в «Петербургских записках 1836 года». – Какую оперу можно составить из наших национальных мотивов! Покажите мне народ, у которого бы больше было песен. Наша Украйна звенит песнями. По Волге, от верховья до моря, на всей веренице влекущихся барок заливаются бурлацкие песни. Под песни рубятся из сосновых бревен избы по всей Руси. Под песни мечутся из рук в руки кирпичи и как грибы вырастают города. Под песни баб пеленается, женится и хоронится русский человек. Все дорожное, дворянство и недворянство, летит под песни ямщиков. У Черного моря безбородый, смуглый, с смолистыми усами казак, заряжая пищаль свою, поет старинную песню; а там, на другом конце, верхом на плывущей льдине, русский промышленник бьет острогой кита, затягивая песню. У нас ли не из чего составить своей оперы? Опера Глинки есть только прекрасное начало».        

 
Здесь уместно обратить внимание читателя, что по семейному преданию первый крик младенца – крохотного Миши – сопровождался трелями соловья, заливавшегося в густом дереве под окнами материнской комнаты, а первым сильным музыкальным впечатлением мальчика был колокольный звон церкви села Новоспасского, где родился будущий композитор. Предзнаменование судьбы?                  

Нелишне добавить, что Михаил Иванович Глинка не только автор первой русской оперы, но и первой русской симфонии, впервые исполненной Государственным академическим симфоническим оркестром Союза ССР под управлением его руководителя народного артиста СССР Евгения Светланова.

 
По выражению П.И. Чайковского «из Глинки выросла вся русская симфоническая музыка словно дуб из желудя».     
 
Недаром князь В. Одоевский писал: «На русской музыкальной почве вырос роскошный цветок – он ваша радость, ваша слава. Пусть черви силятся всползти на его стебель и запятнать его, — черви спадут на землю, а цветок останется. Берегите его: он цветок нежный и цветет лишь один раз в столетие».
 
Как актуальны эти слова сегодня! Все мы знаем и видим, как велико засилье западной масс-культуры на радио и телевидении, как трудно пробиться русским талантам (а они есть, есть!) и русской музыке сквозь эту шелуху и грязь. Нет Пушкина с его отношением к творческой братии.   
 
Вспомним: Пушкин подарил сюжеты «Ревизора» и «Мертвых душ» Гоголю, всячески поощрял его. Пушкин напечатал стихотворение «Урожай» Кольцова в своем «Современнике» и тем сделал его известным поэтом, а потом и знаменитым. Пушкин написал зачин сказки П. Ершова «Конек-Горбунок», пересмотрел всю сказку и поправил… Пушкин выступил в роли издателя сочинений своего друга декабриста В. Кюхельбекера, сосланного в Сибирь. Ему многие обязаны – В. Даль, Языков, Тютчев, кавалерист-девица Н. Дурова, актер М. Щепкин, поэт Веневитинов. Пушкин записал и передал собирателю П. Киреевскому сорок русских народных песен. Он обещал свою помощь и Глинке, который в ту пору хотел написать «Руслана и Людмилу», но не успел помочь…  В «Записках» Глинка отметил с сожалением: «… я надеялся составить план по указанию Пушкина, преждевременная кончина которого предупредила исполнение моего намерения». Еще одним прекрасным памятником Пушкину стала эта великая русская опера, навсегда связавшая имена двух гениев России.  
 
По отношению к соратникам по творчеству рядом с Пушкиным можно поставить лишь Жуковского, Римского-Корсакова, Горького, Шолохова. Многие им обязаны не только профессией, но и жизнью.     

Сейчас, говорят, нет идеалов, нет положительных примеров. Есть! Один лишь Николай Островский в любой стране был бы причислен к лику святых. А кто сейчас знает его «Как закалялась сталь»? С Пушкина и Глинки тоже можно и нужно брать пример бескорыстного служения Отечеству, верности своему долгу на этой земле, благородства и совестливости. И с посмертного дядьки Пушкина – Семена Степановича Гейченко – тоже. Духовно они едины и составляют золотые имена России.  

 
«Для чего живем? – спрашивал Гоголь и отвечал: — Для высокого» (выделено мною. –Ю.С.).  Вот таким напоминанием о высоком служат дела и творчество Александра Сергеевича Пушкина, Михаила Ивановича Глинки и Семена Степановича Гейченко. Людей, при воспоминании о которых на память приходит гениальная строка поэта:    

                                     Мне грустно и легко: печаль моя светла…