Яна Жемойтелите продолжает свои экскурсии по Петрозаводску. Улица Герцена находится в самом его центре.
Со школьных времен каждый наверняка помнит фразу Ленина: «Декабристы разбудили Герцена». Что было дальше, помнит уже далеко не каждый. А между тем дальше Герцен занялся общественно-политической деятельностью и выпускал газету «Колокол».
Именно он – автор одного из насущных вопросов русской интеллигенции «Кто виноват?». Два последующих вопроса – это «Что делать?» и «Где мои очки?». Думается, они часто звучали в домах по ул. Герцена в Петрозаводске, потому что там селились ответственные работники, и одна новостройка начала 80-х даже называлась «Дворянское гнездо», хотя Герцен как раз считался одним из символов революционной борьбы.
По этой причине его имя и дали улице, на которой селилась советская народно-хозяйственная элита со времен Гюллинга. Деревянные двухэтажные домики, построенные для руководства КТК (Карельской трудовой коммуны) до сих пор стоят в Губернаторском парке, бывшем Парке пионеров, в Закаменском переулочке, вытекающем из ул. Герцена. В конце 20-х они считались элитным жильем, в них была даже настоящая ванна с титаном — одна на две квартиры. В одном из подобных домов жил Эдвард Гюллинг, который поднял коммуну благодаря экономической и административной самостоятельности.
Впоследствии с тем и другим было покончено, но «элитные» домики до сих пор выглядят неплохо, соразмерные человеческому росту, они удачно вписываются в пейзаж. И даже те, что сохранили почти первоначальный вид, потрепанные временем и размытые дождями, вызывают теплую ностальгию, как любая близкая сердцу старина.
А завершается улица Герцена зданием СИЗО, или бывшим тюремным замком, в котором в 1907 году сидел поэт Николай Клюев «за евангельские речи» на пролетарском митинге. Хоть бы памятную табличку повесили…
Нет, за что только у нас ни сажали! Молодого Александра Герцена впервые арестовали в 1834 году за участие в дружеской попойке, на которой студенты распевали революционные песни. Вскоре выяснилось, что в попойке Герцен не участвовал, его там никто даже не видел. Тогда основание для ареста переделали на «близость к студентам, распевавшим революционные песни». Но по такому поводу можно привлечь практически каждого. Мало ли что мои знакомые в подпитии распевают!
Однако Герцена сослали в Пермь, потом в Вятку, потом по ходатайству Жуковского перевели в Владимир. И там он прожил свои счастливейшие дни, там он женился, выписав невесту из Москвы. И это означает, что не следует противиться полицейскому произволу, глядишь, дело еще обратится во благо, и дни изгнания будут вспоминаться как самые счастливые.
Декабристы, кстати, Герцена разбудили, когда он был подростком 13 лет. Трудно сказать, чтобы до этого времени он крепко спал. Он вполне осознанно дружил со своим дальним родственником Огаревым, которому в ту пору было двенадцать. И они поклялись, что будут за декабристов мстить. Как пишут биографы, в их юные головы пришли «мечты о свободе». О свободе тогда почему-то мечтали практически все, особенно представители дворянского сословия, писали оды «Вольность», сидели «за решеткой в темнице сырой» и т.д. Позвольте, но какой же свободы им недоставало? У них были крепостные, усадебное хозяйство приносило доход. Вероятно, «мечты о свободе» означали, что у них была гражданская позиция. Они хотели облегчить положение – не свое собственное, а крестьян.
Отец Герцена тоже был богатый помещик Иван Яковлев, но Александр родился вне брака, от связи с немкой Луизой Гааг, поэтому и получил такую фамилию. Герцен — мое сердце. Систематического образования у него не было, но многочисленные гувернеры, учителя и воспитатели привили ему вкус к литературе и научили иностранным языкам. Герцен был воспитан на французских романах, произведениях Гете и Шиллера. Учитель словесности познакомил своего воспитанника со стихами Пушкина и Рылеева…
И все-таки родиться вне брака в XIX веке – незавидное начало жизненного пути. Очевидно, что травма рождения «продиктовала» название романа «Кто виноват?», которое советская критика трактовала однозначно как вызов монархии, крепостничеству и т.д. Меж тем вопрос «Кто виноват?» может быть адресован и просто в воздух. Роман «Кто виноват?» дает понять, почему что-то в самом организме Герцена не на идеологическом, а на физическом уровне не позволяло ему существовать в атмосфере николаевской России, почему он эмигрировал. Хотя тогда многие любили Россию издалека. Даже славянофил Хомяков частенько бывал во Франции и Англии, а дети его до десяти лет вообще не говорили по-русски.
Но тут иное. Как и Бельтов, герой романа «Кто виноват?», Герцен благодаря домашнему воспитанию заразился духом гражданственности, но – благодаря воспитанию же – потерял возможность реальной деятельности. Читая Плутарха и Руссо, он не приобрел никакого практического опыта, никаких навыков. Бельтов желал стать царем Леонидом и настаивать на своих принципах, а ему вдруг сказали, что главное – «порешать» вопросы, знать, кому «занести», а кому коньяк поставить. Это, естественно, сбивает с толку. А Бельтов, постоянно пребывая в гражданском пафосе, не умел грамотно составить ни одной бумаги.
Герцен, собственно, пребывал в таком же состоянии. Он боялся повторить судьбу своего героя и остаться «умной ненужностью». В ссылке он писал, что «лишние люди» только разбазаривают интеллектуальные силы и что если Бог наделил тебя умом и талантами, лучше потратить их с толком, создавая «молодую Россию».
Бельтов социализировался в античности и революционной Франции, а тут вдруг на тебе русское самодержавие. Крепостное право, естественно, представляется ему отвратительным рабством. И если кто-то действительно виноват в том, что жизнь Герцена сложилась так, а не иначе, то есть не сложилась в России, то виновато исключительно воспитание, оторванное от реальной жизни и современная ему действительность, несовместимая с высокими идеалами. В таком же положении оказались и многие друзья Герцена: Огарев, Станкевич, Грановский, Бакунин.
Можно сказать, что и мы, выпорхнувшие из школы в самом конце социализма и начитавшиеся русской классики, в некоторый момент были потрясены реальностью, в которой полагалось знать, кому «занести», а кому коньяк поставить. И многие, очень многие эмигрировали. Но не потому, что еще в юности ощутили себя на родине лишними людьми, а потому, что даже при советской системе, настаивая на своей исключительности, Россия очень любила Запад.
Ну, любили же мы западную музыку, джинсы, кроссовки и т.д. Конечно, это называется фетишизм, но все равно же это тоже любовь. Мы любили его демократические ценности и общее жизнеустройство. И нам казалось, что настоящая жизнь происходит там, а не здесь. Нет, кто-то действительно там угнездился и забыл родное гнездо… К чему это я? К тому, что ни один из западников, даже основатель западничества Чаадаев, никогда не говорили: «эта страна» и «этот народ». Они говорили: «Россия» и «мы».
Мы, то есть те, кто остался, у себя дома теперь тоже лишние. Потому что ни образование, ни таланты здесь оказались действительно никому не нужны. Все, что требовалось от нас на рабочем месте – это грамотно выполнять распоряжения начальства. И все. Остальное сложите в коробочку и засуньте подальше, в дальний ящик стола. А на Западе мы тем более не нужны, там и без нас народу хватает, да и скучно там по большому счету. И что же нам остается? Остается что-то такое самостоятельно выдумывать, находить какие-то смыслы в ежедневной деятельности, чтобы просто жить дальше.
Герцен тоже уехал в Париж в 1847 году, получив большое наследство от отца. Отец его все-таки признал, хотя и не дал сыну свою фамилию. Вообще, даже в середине XIX века положение незаконнорожденных детей в России было хуже крепостных. Так до самой смерти маялся позором своего рождения философ Николай Федоров. Но Герцена в Париж гнало, очевидно, другое. 1846 год – самое преддверие европейских революций. Европа бурлила, в отличие от России, там было поле для деятельности. Оттуда Герцен выслал Некрасову для «Современника» четыре «Письма из авеню Мариньи», в которых открыто пропагандировал социалистические идеи.
Среди множества прижизненных портретов Герцена есть один необычный, вернее даже не портрет, а лик, писаный по его портрету. Я имею в виду Христа на картине Ге «Тайная вечеря». Художник воспользовался фотографией Герцена, хотя у него были и некоторые другие прообразы, и Герцен на портрете действительно узнаваем.
Художнику была важна не только поза Герцена для живописания, но и дух русского писателя, который представлялся ему идеалом писателя-гражданина. Тем более что Ге, конечно же, был в курсе семейных трагедий Герцена.
Может быть, в XIX веке отношение к детским смертям было несколько иным, может быть, люди умели смиренно принимать их. Однако, просто просматривая список личных потерь Герцена, содрогаешься, как такое вообще можно пережить. Еще до отъезда из России у Герцена и его жены Натальи Александровны Захарьиной родилось шестеро детей, из которых до взрослого возраста дожили только двое. Трое умерли совсем крохами, ангелочками, а глухой от рождения сын Николай погиб при кораблекрушении 8 лет от роду. Гробик за гробиком, гробик за гробиком. Так было не только у Герценов. В конце XIX века детская смертность в России была в 2,5 раза выше, чем в среднем по Европе.
А тут еще в эмиграции Наталья влюбилась в друга Герцена Георга Гервега. В Ницце Герцены и Гервеги жили в одном доме коммуной вместе со своими детьми. Коммуна не предполагала интимных отношений вне пар, однако Наталья и Гервег стали любовниками. Узнав об этом, Герцен велел Гервегам убираться, но Гервег стал его шантажировать угрозой самоубийства. Герцену бы сказать: «Что ж, вот тебе, дорогой друг, веревка и мыло», но Герцен не решился. Впрочем, через некоторое время Гервеги все же уехали, и в международном революционном сообществе Герцена стали дружно осуждать, что он де подверг жену «моральному принуждению» и помешал ее личному счастью с любовником – в отличие от Чернышевского, например, который жене не мешал.
Супруги помирились, и в 1850 году Наталья родила дочь Ольгу. Герцен в отцовстве сомневался, но ребенка признал. Еще через год Наталья родила сына Владимира и через два дня умерла, ребенок вскоре тоже умер…
Это я так сухо перечисляю, без подробностей. Но разве в состоянии человек выдержать такое количество смертей собственных детей? Вероятно, дети Герценов были нежизнеспособны по причине близкородственного брака: Герцен женился на своей двоюродной сестре, в то время это была обычная практика. Но вот дочь Герцена Ольга прожила очень долгую жизнь, целых сто три года. Скорее всего она действительно была не его дочь, – внебрачные дети оправдывают своих родителей хотя бы тем, что они как раз жизнестойки.
Историки пишут сухо и коротко, что в 1853 году Герцен обосновался в Англии и там впервые в истории создал вольную русскую печать заграницей. Там же появились знаменитые мемуары «Былое и думы», эссе и диалоги «С того берега». А в 1857 году Герцен основал журнал «Колокол», на что его вдохновили идеи, появившиеся в России после Крымской войны…
Вот так читаешь историков и представляешь себе, что Герцен был законченный сухарь и что голова у него забита была исключительно революционными идеями. Послушайте, он ведь жену потерял и кучу детей. Давайте хотя бы предположим, что Александр Иванович стремился уцепиться за какие-то ценности, которые для него еще оставались в мире, пытался найти новые смыслы, чтобы не оказаться в абсолютной пустоте.
Скорее всего у Герцена было две биографии, впрочем, как и у множества публичных персон. Одна официальная, известная нам по школе, в которой Герцен предстает как пламенный борец с царским самодержавием, бьющий в колокол и призывающий к восстанию. И вторая – биография человека, который много страдал, но не сломался и еще – не оставил поисков земной любви.
В 1857 году Герцен нашел утешение с Натальей Алексеевной Огаревой-Тучковой, женой своего лучшего друга. У них родилось трое детей, которые официально считались детьми Огарева. Близнецы умерли от дифтерита еще во младенчестве, а общая дочь в семнадцать лет покончила с собой на любовной почве. Самоубийство имело резонанс, о нём писал Достоевский в очерке «Два самоубийства»…
А нам что запомнилось о Герцене? Что «Колокол» был одной из важных площадок, на которой обсуждался крестьянский вопрос. Кстати, влияние его снизилось, когда сам вопрос был решен, да и молодому поколению в России сам Герцен уже казался отсталым и старомодным, эдаким старым ворчуном, потрясающим кустистой бородой.
Конечно, я сейчас не стала перечитывать «Былое и думы», но в повесть «Сорока-воровка» заглянула, и автор представился мне очень глубоким человеком, способным на искреннее сочувствие и переживание. Особенно зацепила фраза: «Было что-то натянутое, неестественное в том, как дворовые люди <…> представляли лордов и принцесс».
Фраза хорошо ложится на свежую экранизацию истории декабрьского восстания, в котором не крепостные, конечно, изображают аристократов, а современные молодые артисты, известные нам по сериалам последних лет. Вот ведь что странно: актерам Янковскому и Костолевскому, воспитанным в рабоче-крестьянском государстве, мы почему-то охотно верили: перед нами были настоящие русские князья. Даже англичане, сыгравшие в последней постановке «Войны и мира», выглядят достоверно, Пьер – вообще попадание в десятку. А вот даже нескольким кадрам из фильма «Союза спасения» я совершенно точно не верю. Не верю уже и фотографиям наших актеров в образах декабристов. Поэтому «Союз спасения» я так и не посмотрела и смотреть не буду.
Судьба западника Герцена меня по-настоящему тронула. Нет, в самом деле, что такое особенно плохое дал нам Запад? Разврат и гомосексуализм? Так они в России давно были сами по себе. Джинсы и кроссовки? Хорошие в принципе вещи.
А если вернуться в Петрозаводск на улицу Герцена, так вот на ней жил настоящий западник Эдвард Гюллинг, который попытался построить у нас социалистическую Финляндию. Не позволило не только НКВД, но и местное население. Мол, чего эти финны тут раскомандовались, жили мы без водопровода и жили бы дальше. Я утрирую, конечно. Но перед Гюллингом Карелия действительно в большом долгу. И наше поколение выросло в Петрозаводске на руинах этой самой социалистической Финляндии. Интеллигентный тогда был у нас городок, чистенький.
Один комментарий