Конкурс короткого рассказа «Сестра таланта»

На рассвете

sestra_ logotipКаждый день, на рассвете, какая-то девушка в чёрном пальто приходила к бюсту Мандельштама и читала ему вслух стихи.

Заметив её, я восхитился: до чего тонкая натура. Стихи на рассвете! Кончик её носа розовел то ли от тихого, едва проснувшегося, солнца, то ли от мороза, а тёмные глаза чуточку щурились, словно спросонок. В пёстрых деревенских варежках она держала слегка помятую бумажку с распечатками стихов.

Потом я подумал: уж не колдует ли она? Того и гляди оживёт поэтова голова. И что с ней, с головою, спрашивается, делать? Оставить её мёрзнуть на колонне – преступление. Взять домой? Распугает всю семью. Филологам отдать? Слишком много вопросов задавать будут.

Впрочем, пока что голова не подавала никаких признаков жизни. То ли в девушкиных заклинаниях была какая-то ошибка, то ли колдовала она над чем-то другим. Один раз, правда, мне показалось, что Мандельштам моргнул. Но девушка этого вроде бы не заметила. Так что – почудилось.

Как-то раз я стоял и смотрел на неё, смотрел, как в слабом свете золотистого, замёрзшего неба она разбирает текст и тихо и, пожалуй, чересчур быстро читает стихи. Интонация её не менялась, менялся только метр – в основном трёхстопные размеры. Точно морские волны вдруг меняли своё направление и частоту. Слов я не разбирал.

 

Мне захотелось подойти поближе и я, как можно более незаметно, пробрался к памятнику и встал за её спиной. И вдруг понял – она читает ему собственные стихи. Слабоватые, неуклюжие и не оправданные даже самобытностью. Да ещё с какими-то нелепыми ошибками. Её слегка осипший голос («Осип охрип…», подумал я) был, похоже, не московским, а северным.

Я стоял и слушал – не то чтобы наслаждаясь, но интересуясь. Она всё читала и читала, иногда сбиваясь, делая крошечные паузы перед тем, как броситься в волны другого метра.

После очередной нелепой ошибки я непроизвольно, тихо пробормотал: «Благословен, а не благословён. Тоже мне…».

Вздрогнув, она обернулась.

– Простите?

– Благословен. Через «е», а не «ё».

Несколько секунд она молчала.

– Спасибо. И… я не знала, что вы слушаете. Что… что вы думаете?

– Очень хорошие стихи, – с чистой совестью соврал я.

– Спасибо.

– А почему вы читаете их ему?

– Потому что я написала их для него.

Из-за домов выползло оранжевое солнце.

– А почему – на рассвете?

– Потому что – помните? «Бушлатник колючую песню поёт в час, как полоской заря над острогом встаёт».

– Но вы же не бушлатник.

– Но – пою.

– Но не в остроге же.

– А что такое острог?

– Тюрьма, крепость.

– Это место, из которого невозможно вырваться. Я не могу вырваться отсюда. И поэтому – пою.

– Как не можете?

– Мне приходится жить в этом городе, потому что на родине нет работы. И у меня нет даже денег на билет домой, я бываю там раз в год, в два.

«Город возможностей», подумал я с раздражением. И не знал, что ещё сказать.

– И вам становится легче?

– Нет. Но… но иногда мне кажется, что легче становится ему.

Я взглянул в его лицо, и увидел, что он улыбается. Она сказала:

– Простите, я должна дочитать, а потом идти на работу.

– Конечно. Не буду вам мешать.

– Спасибо.

 

И я пошёл по своим делам, а её колючая, неуклюжая, вся в иглах мороза песенка продолжала звучать на крохотной площадке, в этой крохотной комнатушке продолжала стылыми волнами ударяться о тёмные стены ограды –  точно девушка лечила нашёптыванием, точно приносила жертву.

Она всё так же появлялась там, но мне не хотелось ей мешать, а любопытство своё я уже удовлетворил. Один раз я подошёл послушать стихи. Лучше они не стали. Я не понимал, сочиняет ли она за день достаточно строк, чтобы целых десять минут их читать, или повторяется. Но мне было не слишком-то интересно. Удивительно, что, кроме меня, её никто не замечал. Рассвет становился всё более ранним. Ещё чуть-чуть – и сугробы вокруг Мандельштама растают.

И вот в один прекрасный день она закончила чтение и, покинув площадку, подошла ко мне.

– Извините, пожалуйста.

– Да?

– Я уезжаю завтра. Домой.

– О, надо же. Поздравляю! В отпуск?

– Насовсем. Я нашла там работу. Буду преподавать географию в школе.

– Очень рад за вас.

– Да… но, понимаете… Что мне с ним-то делать?

Она говорила о нём, словно этот памятник был младенцем или бестолковым мужем.

– Он будет грустить. Я хотела вас попросить… вы не могли бы иногда читать ему стихи?

– Ваши?

– Нет. Я писала только здесь, я могла писать, только когда он был рядом.

– Чьи же?

– Я знаю, что вы пишете, я видела вашу фотографию в журнале.

Я вздохнул. Как нелепо будет это выглядеть. Одно дело – наивная деревенская девушка, другое – столичный поэт с репутацией циника. Но делать нечего. Нельзя покидать любимого Мандельштама на произвол судьбы.

– Хорошо.

 

Поэтому теперь два-три раза в месяц я прихожу к Мандельштаму на рассвете. Я не спросил её, расстроится ли он, если я приду в другое время. А теперь поздно: я не знаю и никогда не узнаю её имени и адреса. Почему я прихожу так редко? Нет, мне не лень, но пишу я не так уж и много, а надоедать ему одними и теми же стихами не хочу. Если честно, я не уверен, что они ему вообще нравятся.

Но он продолжает снисходительно улыбаться.

  • Нина Писарчик

    Сюжет, конечно, оригинальный — своей странностью. Трудно представить, как юная деревенская девушка — каждое утро, на рассвете, на морозе читает по бумажке стихи — памятнику. Почему Мандельштаму? Это такой раскрученный на селе поэт? За фрика героиню не принять, раз её берут в школу учителем.
    Просто хочется узнать у автора её задумку. Я искренне интересуюсь, без издёвки. Если это личный опыт автора, то почему, чем вызвана такая экзальтация?
    Скорее, это просто придумка, и придумка действительно оригинальная — молиться памятнику . Да, поэт, но идол, а не Господь. Или необходимость молитвы, за незнанием её, принимает такую причудливую форму? Текст очень отрывистый, сплошной диалог — из самых простых вопросов и однозначных ответов, про язык тут сказать нечего.
    Пожалуй, просьба продолжить общение с памятником — к известному литератору — предсказуема, ведь тот всерьёз воспринял её бдения.

  • Артём

    Мне понравилось. Забавный, ироничный хорошо написанный рассказ. На полном серьёзе конечно сюжет не воспринимаю, иначе надо было бы признать девушку и столичного поэта сумасшедшими или умственно отсталыми, а хочется считать их именно «утончёнными натурами»)) читающими стихи бюсту Мандельштама. А может быть автор хотел намекнуть на «искусство ради искусства», ведь никто же кроме Мандельштама эти стихи не слышал)

  • Круто))
    Хоть я Мандельштама не люблю и считаю его классовым и цивилизационным врагом, случайно пробравшимся в русскую литературу, но само трогательное отношение к раскрученному у нас поэту и его раскручено-трагичной судьбе уважаю.
    Тем более, если ты русский поэт, увы, не заметить М, тяжело, хоть и желательно.
    Да и вообще, бюст М. можно было бы заменить любым другим бюстом, менее раздражительным, например, бюстом Есенина или какого-нибудь еще поэтического горца Дункана Маклауда.
    Поэтому сниму свое раздражение тем, что мысленно заменю М. моим любимым Есениным или Маяковским.
    Хотя, надо признать, рассказ окажется не таким кошерным, потому что столичная богема мастур… молится именно на М., не случайно ведь в рассказе бюст М.
    Идея рассказа очень приятная: ты можешь не быть гением, главное быть искренним в своем занятии)))
    И этот московский снобизм так вставляет, прямо улыбка до ушей.
    Самое загадочное в этом рассказе — это рассказчик)))
    Кто он такой, и почему вечно шляется рядом с бюстом М. — вот это ВОПРОС!))
    Может быть, он продает рядом сосиски в тесте или горячую кукурузу, не знаю, что там в Москве продают на улице.
    Стоит такой московский пелевинский сноб, окончивший лит. институт, за лотком с фруктами, и поглядывает на памятник М. Правда, сейчас уже не 90-е годы, все филологи уже пристроены в фирмах.
    И все же, что это за такой вездесущий человек, популярный поэт, что даже сумел поймать нашу героиню, уезжающую к себе «на Родину», в нужное время и в нужном месте?
    Время и место встречи героев подделано, от рассказа дурно пахнет вычурной литературностью и эстетизмом.
    Самое неприятное место рассказа — это диалоги. Какие-то неестественные и утомительные. Это при том, что они занимаю немного места, как и весь рассказ. Не знаю, мне эти диалоги как-то не понравились, субъективное мнение?
    Самая большая несостыковка — это фотография в журнале, которую почему-то видела эта провинциальная девушка.
    Держи карман шире, автор, так мы тебе и поверили))))

    • Марина

      О! Игорёчек уже стебётся не только от своего имени:»так МЫ тебе и поверили». Неприличный стёб — это ваше искреннее занятие, Игорь, очень похожее на то, что делает по-вашему мнению столичная богема. Зачем же такие интимные дела выносить на страницы журнала «Лицей»? Ай-яй-яй!))))
      Что касается рассказа, по-моему, он необычный, немного странный, чуть-чуть ироничный. Интересна концовка: молодой поэт, вставший на место девушки, стихи и действия которой осуждал, сам, также, как и она, читает свои стихи у бюста Мандельштама и при этом даже не надеется, что стихи Мандельштаму нравятся. В этой фразе чувствуется самоирония.