Литература

Лю

{hsimage|"Потому что ты — Лю, и я тебя лю …" ||||}

Рассказ

Старшим подругам, родившимся накануне Великой Отечественной войны

Букановы, мать с дочерью, жили  в деповском бараке семнадцатый год. Неподалёку вырастали  благоустроенные трех-четырехэтажки, где праздновали новоселья семьи железнодорожников областного города Петровска.

А в бараке, в  его восемнадцати комнатках (по 12 квадратных метров на каждую), с общим коридором и «без удобств»,  маялись в одиночку и семьями те деповские работники, чья очередь на квартиру или хотя бы на комнату в новом доме, еще не подошла.

Длинное бревенчатое жилище  на фоне новостроек  выглядело, как темное пятнышко на новой одежде. Или как притихший сирота. Хотя  своя жизнь там  била ключом. Скандалы, пьяные драки,  застолья под неизменный «Шумел камыш, деревья гнулись …», застоявшийся запах табачного дыма, мазута,  подгнившей картошки и квашеной капусты, хранившейся бочонками  в длинном коридоре — всем этим и многим другим полнился и славился  видавший виды деповской барак. И со всем этим приходилось мириться тем его жильцам, кто умудрялся сосуществовать мирно и чистоплотно, в трудах и заботах о маленьких детях и хлебе насущном.

Пятиклассница Лера из нового кирпичного трехэтажного дома, в который селилось в основном разное начальство, дружила с десятиклассницей Людмилой из деповского барака. Лера всегда выбирала подруг старше себя. С ними было интересней и надёжней, чем с ровесницами.  От них она узнавала много того, о чем взрослые говорили только между собой.

Лера и Людмила учились в одной школе. И, скорее всего, высокая, стройная, всегда серьезная и занятая старшеклассница  Люда Буканова, портрет которой бессменно висел на школьной Доске почета, не приблизила бы к себе ничем особо не выдающуюся пятиклашку, если бы не привычка Леры Глебовой после уроков заходить на час-другой в школьную библиотеку.

Дома не всегда получалось посидеть наедине и в тишине  с книгой: нужно было выполнять мамины поручения, делать домашние задания, чтобы школьный дневник, как говорили родители, «было приятно открыть на любой странице». Дома её ждал со своими просьбами и требованиями  мамин любимец — неугомонный  и капризный младший брат. Потому библиотека стала для Леры кратковременным убежищем от обыденных обязанностей и разных неприятностей.

Людмила же после занятий часто подменяла пожилую библиотекаршу «Мариванну» или помогала ей. И, конечно, она  не могла не заметить  темноволосую  девочку с длинной не по росту  косой. Эта странная девочка почему-то  не спешила  на волю после занятий в душных, сколько их не проветривай, школьных классах. Людмиле нравилась и эта тихая девочка, и книги, которые она выбирала. Когда Лера спросила, нет ли в библиотеке продолжения «Трёх мушкетёров» — романа  Дюма «Виконт де Бражелон», они разговорились о любимых героях.   Потом вместе вышли из школы. И незаметно  дошли до дома, в котором жила Людмила.

Лера растерялась: она не ожидала, что красивая, умная, всегда нарядно одетая старшеклассница живет в бедном бараке, в двух шагах от того самого локомотивного депо, куда отец, надев черную  форменную шинель с погонами, спешил каждое утро на работу. Именно этот барак отец Леры, заместитель начальника депо, называл «головной болью», потому что там  часто скандалили, туда вызывали милицию, а  живущим там машинисту и его помощнику нередко  приходилось ночевать  в деповском Красном уголке, чтобы выспаться перед поездками.

Людмила, увидев замешательство новой подруги, немного смутилась:

— Да, вот здесь мы с мамой и живем. Не ожидала?  Зайдем, если не торопишься? Мы пирогов напекли ….

И хотя Лера  и часа не хотела бы прожить в этом  мрачном приземистом доме, который отец, не привыкший бросать слов на ветер, называл «головной болью», она без раздумий согласилась зайти. Не из-за пирогов. Хотя, отсидев столько времени в школе, очень  хотелось есть. Ей было непонятно, почему и как здесь живет Людмила,  похожая на красавиц из романов Дюма.

***

Тусклого света от единственной лампочки в конце длинного коридора оказалось слишком мало, чтобы разглядеть замочную скважину и попасть в неё ключом. Сделав две неудачных попытки,  Людмила попросила подругу подержать открытой входную дверь в барак. Дневной свет ворвался в коридор, и Лера увидела, что он довольно широкий, стены у каждой двери завешены  цинковыми тазами и  детскими ваннами, банными вениками, старой или рабочей одеждой.

Комната Людмилы и её мамы показалась ей такой крохотной, в каких не живут. Но была  светлой и уютной. Плита, железный умывальник с раковиной и ведром под ней, кухонный стол и полка для посуды — все, что служило кухней, находилось  при входе, и было отгорожено от спальной части  плотной шторкой. В комнатушке поместилось впритык немного мебели: диван  — у одной стены, кровать — у противоположной. В углу у дивана — этажерка с книгами. У широкого окна — стол, покрытый тяжелой скатертью с узорами.

Кровать показалась Лере нарядной, как принцесса: кисейная накидка на высокой горке подушек, из-под  покрывала с коричневыми и бежевыми ромбами и затейливым рисунком посредине спускался белоснежный кружевной подзор,  не достигавший пола ровно настолько, насколько можно было прикрыть то, что задвинули под кровать. В промежутке между кроватью и «кухней» вместилась швейная ножная машинка.

В окно, убранное белыми тюлевыми шторами и голубыми вышитыми занавесками, Лера увидела ворота локомотивного депо и водопроводную колонку. У колонки собралась небольшая очередь.

Людмила уже накрывала стол яркой обеденной клеёнкой поверх скатерти, когда  вернулась с работы Екатерина Ивановна.  Для Леры — просто «тётя Катя».

Они долго  чаевничали. Пирог с капустой, ватрушки с творогом и брусникой Лера ела с наслаждением, отметив про себя, что у мамы получались не такие вкусные. Потом Людмила быстро и привычно убрала со стола. Тётя Катя прилегла на диван отдохнуть, тихо жалуясь, что «сей день было много вызовов, и все дальние».

Когда мать задремала, Людмила тихонько рассказала подруге, что мама работает в депо вызывной. Телефона в бараке нет.  Да и не у всех машинистов он имеется. Поэтому приходится  для вызова машинистов в поездки спешить по домам. А это не близко. До поселка железнодорожников, где в основном и жили машинисты в добротных, специально для них построенных одноэтажных кирпичных домах,  не меньше трех километров от депо. Вызывать в рейсы положено, когда меняется  график поездок. А это случается часто.  Некоторых вызывных выручал велосипед, а Екатерину Ивановну — только её быстрые ноги.

Помолчав,  Людмила невесело заметила:

— Мама своё отъездила. Раньше, во время войны  и после, она машинистом паровоза была, единственной женщиной-машинистом на все депо и, может быть, на всю их железнодорожную магистраль. Но после тяжелой травмы ей ампутировали правую руку до локтя. Тогда и устроили  вызывной …

***

Лера стала так часто бывать у Букановых, что скоро, за ужином, при отце  мать спросила недовольным голосом:

— Мне тут сказали, что видят тебя деповском бараке? Что ты там потеряла?

Отец удивленно посмотрел на Леру.

— Я хожу к Люде Букановой. Мы с ней дружим. Ну, и что с того, что она живет в бараке? Она — самая лучшая в нашей школе. А завтра у тети Кати, её мамы, день рождения. Это теперь она вызывная, а раньше была машинистом на паровозе …

Пока Лера говорила, волнуясь и  обжигаясь  горячим  чаем, густые брови отца поднимались все выше и выше.

— Так  ты с дочкой Екатерины Ивановны дружишь?  Кстати, мне недавно звонили из вашей  школы.  Директор сказала, что Людмила Буканова  «идет на медаль». Какая молодец! 

Но мать не сдавалась:

— Но ты же знаешь, что в этом бараке творится, какая там публика! Страшно там находиться. Если уж так дружат, пусть Людмила к нам приходит?

Отец ничего не ответил. Он встал из-за стола,  достал из своего коричневого кожаного бумажника новенькую купюру, ласково вложил в ладошку Леры:

— Это на букет и коробку конфет Екатерине Ивановне от нашей семьи. Выберешь сама?

— Папа! — только и выдохнула Лера. Глаза её сияли.

На другой день тоненькая девочка с длинной косой, украшенной белым атласным бантом,  шла  с огромным букетом, почти её закрывавшим,  и коробкой конфет под мышкой по барачному коридору. Жильцы, как по команде, выстроились у своих дверей. Никто не мог припомнить, когда ещё приходили в барак с таким пышным, богато упакованным букетом. Даже памятливая на всё и вся  Салтычиха.

Здесь почти у всех были прозвища от фамилий: Салтычиха, Мирониха, Примачиха, Буканиха …  Давались они по деревенской привычке (почти все обитатели барака приехали из деревень) и в основном старшим женщинам в семьях.  Семидесятилетней, но ещё  крепкой здоровьем вездесущей Евдокии Ивановне Салтыковой досталось прозвище с богатой историей, которую здесь вряд ли имели в виду. Вид у Евдокии Ивановны, и, правда, был грозный, как у печально известной дореволюционной помещицы-крепостницы Салтыковой, рост высокий, язык острый. Но характер сердобольный и справедливый.  Салтычиха, к примеру, никогда, если только не хворала,  не отказывалась посидеть с соседскими малышами, пока их родители на работе. С местами в детские садики и ясли  было почти безнадежно.  А «детсад» Едокии Ивановны выручал, как нечаянная горбушка хлеба голодного. Барачная малышня ходила  за «бабой Дусей» хвостом. И каждого из них, независимо от пола, она называла «внучОк».

Увидев Леру с букетом,  Салтычиха всплеснула руками:

— Никак к Катерине? У ей же  рождение! Неспроста букет-то! Не похоже, что Леркой куплен. Должно, от ейных родителей. Видать, Катерину наградят или премию дадут хорошую? Давно пора. Мало таких баб, работящих, непьющих, честных, не гулящих …

Тараторя все это и довольно оглядываясь, Салтычиха по-хозяйски продвигалась за Лерой, чтобы первой попасть в комнату Букановых,  увидеть все своими глазами и всплакнуть растроганно вместе с именинницей. 

***

Вечером Евдокия Салтыкова собрала в своей комнате девичник в честь Катерины. Жила она одна. Сын с невесткой и внуком переехали в благоустроенную квартиру в одном из деповских домов. Ордер полагался на четверых. И если бы Евдокия Ивановна не была вдовой погибшего участника войны, то ждать бы Салтыковым своей очереди на отдельную квартиру еще долго, несмотря на то, что и сын, и невестка ударно трудились на железной дороге: сын — помощником машиниста, невестка — шеф-поваром в деповской столовой. Сама же Евдокия Ивановна, оттрубившая тридцать лет  слесарем в ремонтном цехе, а потом там же и бригадиром, давно и с почетом вышла на заслуженный отдых. Как вдове погибшего участника войны железнодорожное начальство позволило Салтыковой  остаться в бараке, хотя претенденты на освободившуюся жилплощадь имелись. Но Евдокия Салтыкова так слезно просила начальство оставить её доживать в бараке, так  убеждала, что никакие хоромы бок о бок с молодыми не рай для неё, что накрепко приросла к своей комнатушке, и если её этого лишат, то даже самые лучшие врачи и лекарства не поднимут её на ноги …  В  итоге добилась своего.

Остаться в бараке помогло Салтычихе и то, что на ней держался домашний «детсад», выручавший и  деповское начальство, заваленное заявлениями и жалобами очередников.

  … Выпивали женщины  скромно, только «красненькое». А пели много. Салтычиха запевала, крепко обняв пухлой рукой худенькую именинницу «Катерину». Людмила и Лера  согласились посидеть в теплой компании с полчаса, для приличия. Лера не могла глаз оторвать  от «бабы Дуси», когда та  неожиданно высоким и молодым голосом выводила: 

«Ой, туманы мои растуманы,

Ой, родные леса и луга!

Уходили в поход партизаны,

Уходили в поход на врага.

Эх, уходили в поход партизаны,

Уходили в поход на врага …».

Слова этой песни Лера знала от начала до конца, потому что её часто пел отец, когда у них гостили его фронтовые друзья. А у Евдокии Ивановны, как успела рассказать Людмила, воевал в партизанском отряде  и геройски погиб муж. И показала на угол, где висела икона, а под ней на полочке помещалась подушечка с  медалью «За отвагу!».

Салтычиха пела, отдавшись воспоминаниям, крупные ноздри её широкого носа наполнялись слезами и, казалась, что все её мощное тело содрогается от сильного чувства.

***

Однажды, когда мать с младшим братом лежали в больнице с подозрением на дифтерию, Лера выпросила у отца разрешение переночевать у Букановых. Она уверяла, что кроме Людмилы, никто не поможет ей  подготовиться к четвертной контрольной работе по алгебре и геометрии. Полистав в задумчивости школьный дневник дочери, отец согласился. 

После школы с набитым учебниками  портфелем —  в одной руке и  с полным пакетом купленных отцом дефицитных апельсинов — в другой, Лера отправилась к подруге.

До Нового года оставалось несколько дней. И в бараке, как и в других домах, готовились к празднику: мыли, стирали, чистили, запасались продуктами, шили обновы.

У водопроводной колонки хозяйки полоскали белье. Так было проще и быстрее, чем носить ведрами воду в барак. Мороз стоял градусов десять — не сильный для привычных к холодам жителей  Петровска. Но полоскавших горы белья женщин он не щадил. Отжав наспех очередную простыню или наволочку, они поминутно согревали дыханием свои распухшие красные, словно ошпаренные руки. Лера не могла представить среди этих молчаливых от такого мучительного труда женщин свою маму, руки которой тоже не терпели безделья, и  все же были белыми и гладкими. Она не могла понять, как Людмиле и её маме в три руки удается наводить в комнате  чистоту и уют? Как Людмила умудряется ухаживать за школьной формой так, что она выглядит, как новая? Как ей не лень  крахмалить свой парадный белый фартук, воротнички и манжеты? Где она моет свои чудесные белокурые волосы, которые всегда сияют? Лера понимала одно: она так не сможет, и не смогла бы, даже если бы в их квартире было еще больше тех удобств, о которых  и Букановы, и все те женщины, что полоскали бельё у колонки, могли только мечтать.  И от этих мыслей, от этих сравнений она еще больше уважала Людмилу, её маму, ещё сильнее её к ним тянуло.

***

В комнате Букановых тоже царил предпраздничный переполох. В круглом цинковом бачке на раскаленной плите кипятилось  бельё, громко булькая, наполняя комнату густым паром и  крепким запахом мыла. Людмила то и дело открывала  ненадолго форточку, чтобы выпустить  пар и запахи.

— Полоскать где  будете? У колонки? — спросила Лера. Перед глазами у неё все еще стояли красно-фиолетовые от холода мокрые руки женщин.

— А где же еще? Когда лёд сойдет — полощем на речке. Хорошо, что она рядом. Зимой колонка выручает. А чтобы помыться, так  баня близко. И в деповскую душевую иногда пускают. Нашему железнодорожному бараку еще повезло, в  городских с этим  хуже. Людмила поставила на плиту чайник.

— Попьем чайку — и спать. Заниматься с утра начнем. На свежую голову.

Принесённым Лерой апельсинам Букановы обрадовались. Лера рассказала, что отец привез их много к празднику из командировки в Ленинград, туда он ездил на совещания  в Управление дороги. Однажды он привез ананас. Они впервые увидели этот заморский фрукт, долго им любовались. Братишка Леры принял ананас за маленькую новогоднюю ёлочку и побежал за игрушками, чтобы её украсить. Никто, кроме отца, не знал, как  подступиться к фрукту, похожему  на толстую черепаху с прической. Лера  на всю жизнь запомнила, как отец нарезал тот ананас ровными круглыми сочными ломтями, как осторожно они его ели, как приятно пощипывало вокруг рта уже после двух кружков съеденной ароматной мякоти.

Про ананасы тётя Катя даже и не слышала. А подаренные апельсины бережно переложила  в зеленую сетку-авоську и повесила между оконными рамами.

И пяти минут  не прошло, как в дверь постучала  Салтычиха.

— Ивановна, сказывай, где апельсинов раздобыла? Где дают и  почем? Завтра же сбегаю. Та- а-а — к апельсинчика хочется!

Тетя Катя  с обреченным видом достала из авоськи парочку:

— Лера принесла в подарок. На, вот, освежись. А мы еще и не пробовали. До Нового года потерпим.

— Правильно, надо приберечь к столу — Салтычиха весело подмигнула Лере, зачем-то утерла лицо фартуком и довольная, пожелав спокойной ночи, закрыла за собой дверь.

***

Людмила с Лерой хотели устроиться спать на диване, но тётя Катя скомандовала своим тихим голосом:

— Ложитесь на кровати. На ней мягко, тепло — как в раю.

Лера смотрела, как Людмила раскладывает  высокую горку пышных подушек, красовавшихся весь день под кисейной накидкой,  как расчесывает на ночь и заплетает в косу свои светлые волосы; как выдвигает из-под кровати большой чемодан с чистым бельем, достает  из него две ночные рубашки: голубую и оранжевую.

 — Какая прелесть! — Лера с восторгом рассматривала новенькие фланелевые сорочки.

— Нравится? — заулыбалась Людмила.

— Сама сшила?

— Нет, с помощницей, — Людмила кивнула на швейную машинку.

Оранжевая ночнушка досталась Лере.  Пока она разглядывала мелкие рисунки на ней — плюшевых мишек и кукол, Людмила постелила матери, пошевелила  щипцами вскипяченное белье, налила воды в умывальник, проверила, заперта ли дверь в комнату, задвинула оконные занавески и шторы.

Кровать на пружинном матрасе оказалась широкой, удобной и мягкой. И, правда, «как в раю». Но Лере  не спалось.

 Она и представить себе не могла, что в маленькую комнату с окном на депо ночью, когда все спят, ворвется столько громких звуков. Резкие тепловозные гудки и стук колес мчавшихся поездов с линии, что высилась неподалёку, на насыпи; строгий голос диспетчера, повторявший в рупор, что по такому-то пути пойдет такой-то состав или отдававший все новые и новые распоряжения тем, кто в этот поздний час на смене. А то вдруг казалось, что  чуть ли не под окном пробасил хрипловато старый, но бодрый ещё  маневровый трудяга-паровоз серии Ов, прозванный железнодорожниками «овечкой».

 Когда ненадолго стихали звуки, комнату ярко освещали всполохи деповских прожекторов. Бревенчатые стены  пасовали и перед грохотом железной дороги, и перед зимней стужей, в бессрочном плену у которых стойко держался жилой барак.

Лера ворочалась и вздрагивала, она страдала от этого ночного кошмара. Ей хотелось спать так же крепко, как Людмила и её мама.  Но сон пришел только под утро.

***

Все лето, пока Лера с мамой и с братом отдыхали у родственников в курортном городке на берегу Черного моря, Людмила готовилась к вступительным экзаменам на медицинский факультет университета. На медфак она, конечно же, поступила.  К такому большому не только для Букановых, но и для соседей по бараку событию добавилось еще одно. Евдокии Ивановне Салтыковой подарили телевизор. И не какой-нибудь, а самый по тому времени лучший: ламповый телевизор «Знамя». Салтычиха бегала по барачному коридору, не помня себя от радости. Каждого встречного хватала за руку и вела показывать свое сокровище.

Никогда бы не иметь малоимущей пенсионерке такой дорогой вещи, если бы не её доброе сердце.

Семьи  из барака забросали  профсоюзную организацию депо  письмами о том, что вдова погибшего героя-фронтовика,  ветеран труда, ныне пенсионерка, Евдокия Ивановна Салтыкова добровольно взвалила на свои плечи заботу об их детях, которые из-за нехватки мест не устроены в детские дошкольные учреждения.  Они, родители, могут спокойно работать, только благодаря тому, что Евдокия Ивановна нянчится с их детьми: накормит, умоет, почитает книжку или расскажет сказку, и даже не ленится вывести на прогулку  в парк железнодорожников. Письма заканчивались просьбой «выделить деньги на покупку телевизора для Е.И. Салтыковой». Депо не поскупилось. И 1 сентября 1962 года телевизор «Знамя» был торжественно водружен на тумбочку в комнате «бабы Дуси». Барак ликовал!

Правда, с этого дня, комната Салтычихи стала не только детсадом, но и клубом любителей футбола. Евдокия Ивановна не возражала. Командиром она была закаленным. Принявших  на грудь до начала матча «на телевизор» не впускала. А трезвых болельщиков привечала и угощала  отменной квашеной капустой, коей у неё был заготовлен с осени и на всю зиму  70-килограммовый бочонок.

Капусту любители футбола и хоккея поедали с хрустом и аппетитом.  Даже и без спиртного. Правда, помощник машиниста Егор Ерошкин выпросил у Салтычихи разрешение «на пивко под капустку» в дни особо ответственных матчей. Хозяйка согласилась  только из  уважения к Ерошкину. Ведь «Егорка», не окончивший никаких институтов, писал  деповским студентам-вечерникам железнодорожного техникума курсовые работы. По их «многочисленным просьбам», конечно.

 По душе был Салтычихе и патриотизм Ерошкина. Когда выигравшая матч наша сборная  стояла на пьедестале почета под звуки родного гимна, невысокий Егор вдруг вскакивал на табурет и со слезами в глазах выкрикивал несколько раз подряд: «Советский Союз стоял и будет стоять!». Выкрикивал он это страстно, с дрожью в голосе и огнем в глазах кому-то невидимому, кто осмелился бы думать иначе.

***

 Людмила, наверное, единственная во всем бараке не стремилась прильнуть к экрану салтычихиного «Знамени». Учеба и домашние дела отнимали столько времени, что на сон оставалось не больше четырёх-пяти часов. И жизнь у неё началась новая — студенческая.

 К Людмиле иногда  заглядывали  однокурсницы: переписать  лекции, поболтать немного. Пили чай, делились девичьими тайнами. Лера сидела тихо, делала вид, что уткнулась в книгу. Студентки, казалось, не обращали на неё внимания, как, если бы она была младшей сестрой, от которой в одной комнате никуда не деться. Людмила весело смеялась над шутками и сплетнями подруг, глаза её блестели. Но  когда однокурсницы уходили, она поворачивалась к Лере, и как-то само собой становилось ясно, что Лера ей ближе всех новых подружек, и только ей она доверяет. С легким сердцем Лера отправлялась домой, не задерживаясь слишком долго, чтобы не докучать и не мешать Людмиле  «зубрить анатомию».

***

За Людмилой стал  ухаживать старшекурсник архитектурного факультета Игорь Северов.  Молодых людей с такой внешностью и бархатным  голосом, как у Игоря, наверное, приглашают сниматься в кино, подумала Лера, когда впервые его увидела. Теперь подруги виделись редко.

 Игорь провожал Людмилу после лекций, они подолгу прогуливались  у солидного кирпичного дома с тремя подъездами и книжным магазином.  У дома, в котором Людмила хотела бы жить. Барак стоял неподалеку. Людмила до смерти стыдилась признаться Игорю, что там  и есть её дом. 

Однажды, когда из барачных дверей стрелой вылетел пьяный мужик в трусах и майке, а за ним с бранью всклокоченная тетка в широкой  ночной рубахе, и воздухе зависло истошное: «Убью, кур-р-р-ва!», —  Игорь  заметил:

— Ну, и вертеп!  И что его не снесут?

— Должно быть,  людей некуда расселить. Наверняка, там не только пьяницы живут,  — с упавшим сердцем как бы оправдывалась Людмила.

— Да это же самое настоящее дно, — поставил точку Игорь.

У Людмилы еще больше перехватило дыхание. Она представила себе выражение его лица, если б он узнал, что она из обитателей этого «дна».

***

В конце  мая Игорь пригласил  Людмилу на свой день рождения. И с этого времени финская швейная машинка «Тикка», которую  Екатерина  Ивановна сумела достать для дочери на накопленные за несколько лет деньги, журчала семь  вечеров подряд. Между заказами, на часть выручки от которых Людмила собиралась купить Игорю подарок, она  шила себе наряд. Точнее, перешивала из старого. 

На лакированные  туфли на шпильках ей удалось  подкопить еще к школьному  выпускному,  сшив несколько платьев жене начальника депо, которая души не чаяла в молоденькой «портнихе», и шившей замечательно, и  за работу бравшей недорого. С её внешностью и вкусом нетрудно было оставить о себе приятное впечатление. Но то,  что Игорь успел рассказать Людмиле  о своих родителях, почти не оставило ей  надежды, что такая семья её примет как свою.   Отец  — полковник авиации. Мать занимается домом и руководит кружком кройки и шитья при  гарнизонном Доме офицеров. Но это, рассказывал Игорь, не столько кружок, сколько клуб офицерских жен, где обсуждают новости, кулинарные рецепты, наряды …

Мать Игоря, Анна Трофимовна, ни на минуту не забывала,  чья она жена. Но старалась не вспоминать, чья она дочь.

В центральном универмаге Петровска, куда местные вельможные дамы наведывались по звонку  за дефицитными товарами, секцией верхней одежды заведовала  веселая, яркая, немного разбитная, но толковая и хваткая Клавдия Седыкина. Нюра (так в родной деревне называли Анну Трофимовну) была с Клавдией родом из одной деревни. Жили в соседних домах.  Но  не дружили. Обе считались первыми красавицами и соперничали.  Обе удачно вышли замуж: не просто «в город», а «за начальников». В деревне этим фактом гордились, потому что и «Нюрка», и «Клавка» «выбились в люди».

Клавдия с ворохом подарков в двух огромных чемоданах иногда навещала деревенскую родню. Устраивала щедрое застолье, на которое собирала чуть не полдеревни. Земляки одобряли широту ее натуры и еще то, что по всем повадкам она осталась «своей», не зазналась.

Зато Анна, с тех пор, как вышла замуж за  лейтенанта, ни разу не бывала в отчем доме.  С будущим мужем судьба свела  в конце войны. Восемнадцатилетняя Нюра с ровесницами была завербована на один из заводов в Заполярье. Там она и познакомилась с Павлом, бравым лейтенантом-летчиком, легкораненым, лечившимся в госпитале.  Павел с первого взгляда влюбился в синеглазую, румяную девушку.

 После свадьбы Нюра проводила мужа на фронт бить фашистов до полной победы.   Павел Северов  вернулся  живым и невредимым. Молодые  стали жить в ладу и достатке. А когда Анна родила сына, Павел был на седьмом небе от счастья. Баловал жену как только мог. Анна в то еще скупое на красивые вещи послевоенное время  первая из офицерских жен военного городка нарядилась в темно-синее бостоновое пальто с пышным воротником из черно-бурой лисы, в котором утопала её хорошенькая головка в кокетливой папахе из дорогого серебристого каракуля. Они много странствовали по разным городам, куда с очередным повышением по службе  переводили мужа.

В Петровске, областном центре,  Северовы задержались надолго. В этом красивом северном городе их единственный сын окончил выпускной класс и поступил в университет.  Маленькая семья полковника Северова занимала просторную трехкомнатную квартиру в одном из самых респектабельных домов.

 Разглядеть  в солидной даме, жене военного чина Анне Трофимовне Северовой румяную и смешливую Нюру из костромской деревни Безнежье  мог разве только сам полковник. И то лишь благодаря старой фотографии, которую хранил и никогда не показывал жене, чтобы не порвала  карточку на мелкие кусочки.

 Их семейный альбом в бордовом бархатном переплете хранил фотокарточки лишь из новой, городской, обеспеченной жизни.  Именно такой альбом Анна Трофимовна решилась бы показать своей будущей невестке из «хорошей семьи».

Родителям в деревню Безнежье, пока они были живы, Анна писала редко и коротко. Ни разу не пригласила в гости. Свои деревенские корни, портившие ей настроение,  она  бы с радостью  поменяла на другие, если бы это было возможно.

Зайдя в универмаг,  Анна старалась лишний раз не встретиться с «Кларой» — так, по-городскому, она теперь называла свою землячку, тоже волею судьбы, оказавшуюся в Петровске. Роскошную даму в дорогой шубе, жену замначальника  гарнизона коробило, когда избалованная на дефиците  заведующая секцией  универмага по-простецки обрушивала на нее деревенские новости и называла  «Нюрой». Анна Трофимовна прерывала «Клару» словами, которые уж точно  не могли обидеть:

— Как Танюша твоя в Германии поживает?

 Анна Трофимовна считала, что «Клавке» повезло не по рангу. Ни она, ни ее дочь, по её мнению,  не заслужили счастливый билет, какой им  достался. Анне Трофимовне не давало покоя, что у  «вульгарной Клавки» ее «серая мышка» дочь сумела поступить на факультет иностранных языков в МГУ и выйти замуж за сына ответственного работника Торгпредства. Теперь эта тихоня живет с мужем то в столице, то за границей. Такого успеха  она никак не могла простить землячке.

 Анна Трофимовна жаждала реванша. Она не сомневалась, что одержит победу с помощью сына. Мечта женить единственное, обожаемое  чадо на девушке из очень хорошей семьи была её  заветной.

***

Людмила  стояла перед  дверью, красиво обитой темно-коричневым дерматином, не решаясь нажать кнопку звонка.

 Дверь открыла  Анна Трофимовна, статная, нарядная, благоухавшая духами. Ее быстрый настороженный взгляд мгновенно сменился улыбкой. Томным грудным  голосом она позвала: «Игорёша! Встречай! Мне кажется, это к тебе!» 

— Наконец-то! — Игорь одобрительно осмотрел Людмилу. — Как идет тебе это платье!

Анна Трофимовна  похвалила и букет белых лилий, и коробку дорогих шоколадных конфет, и платье гостьи из синего шелка:

— Сразу видно руку мастера. Людочка, познакомите с вашей портнихой?

За столом, как водится, расхваливали именинника: какой это был в нежном возрасте вежливый и очаровательный мальчуган; как родителям пришлось забрать его из пионерского лагеря, потому что не поладил с «хамоватым вожатым»; как легко дается ему учеба …

Людмила чувствовала, что Анна Трофимовна не сводит с нее глаз, даже если с кем-то разговаривает. Когда за столом возникла пауза, и гости принялись за щедрые закуски, Анна Трофимовна вкрадчиво заметила Людмиле:

— Игорек нас с отцом пока ничем всерьез не огорчал. Вот только мы его немного подвели: единственный ребенок. А вы, Людочка, насколько знаю, тоже одна у родителей?

Людмила прекрасно понимала, ЧТО хотела бы услышать Анна Трофимовна. Она молчала и старалась улыбаться.  Выручил Павел Григорьевич:

— Мамочка, наберись терпения, еще успеем познакомиться поближе. Полковник был оживлен и весел. Но солидного своего лица не терял. Его легко было представить строго сдвинувшим брови перед строем вытянувшихся по стойке «смирно» подчиненных. Подруга сына ему  понравилась. Людмила даже успела заметить, как Павел Григорьевич подмигнул Игорю: дескать, одобряю.

Потом пришли опоздавшие высокие гости, которых, здесь особенно ждали. И Анна Трофимовна  мгновенно переключилась на них.

Людмила впервые сидела за одним столом с прибывшей генеральской четой. Генерал произнес тост в честь именинника. Анна Трофимовна разволновалась и растрогалась  до слез. Настроение Павла Григорьевича поднималось как доброе тесто на свежих дрожжах. Теперь уже, разошедшись от нескольких рюмок коньяка, он  подмигивал не только сыну, но и Людмиле, как своей.

Как своей … Она бы много отдала, чтобы это так и было. В тот вечер ей очень хотелось быть своей среди этих благополучных и милых людей, собравшихся за изысканным столом в  богато обставленном доме ее любимого. 

Никто из них и мысли  не допускал, что избранница Игоря — девушка из барака, что она  не помнит своего отца, что живут они с мамой-инвалидом на крошечную зарплату, что сама она со школьных лет вынуждена подрабатывать шитьем, чтобы не голодать и прилично выглядеть. Она страдала оттого, что приходится  играть чужую роль. Но как открыться? На это у неё пока не хватало сил.

Игорь  все больше влюблялся в Людмилу. И не мог понять, почему за два  месяца их знакомства она ни разу не пригласила его к себе.

***

Анна Трофимовна осталась довольна тем, как прошел день рождения сына. Немного тревожило только, что так ничего и не узнала о подруге Игоря, кроме того, что она будущий врач, что недурна собой, одевается со вкусом, держится скромно, но с достоинством. Последнее Анна Трофимовна отметила как признак породы, возможно, голубой крови, которой она желала будущим внукам.

Перед сном она  капризно посетовала мужу:

— Что-то наша будущая невестка про свою семью ни слова…

— А зачем ты сходу устроила девочке допрос? Всему свое время, — миролюбиво ответил полковник.

— Слушай, Паша, — не унималась Анна Трофимовна, — кажется, я вспомнила. Как фамилия начальника станции? Ты же его знаешь.

— Буканов. Ты думаешь, не Людмилы ли это отец? Нет, что ты! Однофамильцы. У Ивана Михайловича два сына. Дочери, насколько мне известно, нет. И что ты так уж волнуешься? Людмила — серьезная, умная девушка. У меня глаз на людей намётан. И красавица к тому же.

— Паша, семья — не армия. И ты — простофиля в житейских делах. Игорь — в тебя. Знаешь,  о чем я  подумала? Может, Людмила неспроста промолчала? Что если её отец  из органов?  А там, сам знаешь,  лишнего не говорят даже в семьях.  Ну, да я все равно узнаю …

Анна Трофимовна не сомневалась, что её агентура из кружка кройки и шитья в курсе того, где, как и с кем живут многие из видных людей Петровска.

***

Людмила, вернувшись от Северовых, тоже долго не могла уснуть. До знакомства с Игорем её не особенно волновало, из какой она семьи. А то, что они с мамой живут в бараке? Так не одни же они? В депо им обещали, по меньшей мере,  хорошую комнату в благоустроенном доме.

Встреча с Игорем лишила её покоя.
После его дня рождения ей стало совсем уже  ясно, что они из разных миров и что вместе они будут до тех пор, пока он не узнает, что она девушка из  барака.  Разве может Игорь  представить себе, что они с мамой  летом и зимой полощут белье у колонки, а потом несут его в свою комнатку, сгибаясь от тяжести огромных тазов с успевшими подмерзнуть на морозе простынями и полотенцами. Видел бы он, как они  развешивают вставшее  колом белье на веревке в комнате. И тогда по комнате невозможно пройти, не задев плечом, головой или щекой мокрую простыню или пододеяльник. Иногда перегруженная веревка обрывалась. Все рухнувшее на пол шли переполаскивать …

Разве легко понять, что гудки деповских тепловозов, влажное  шипение выпускаемого маневровой «овечкой» пара — эти звуки стали для Людмилы  такими же привычными, как добрые и печальные глаза её мамы. Вместе с рукой Екатерина Ивановна потеряла и мужа, который давным-давно  ушел от них на поиски лучшей доли.

Как объяснить Игорю все это? Он никогда не слышал от своей мамы: «Денег осталось только на хлеб, потерпи до получки». А она  слышала, терпела и жалела мать. 

Людмила рано  поняла, что «всеобщее равенство в стране победившего социализма», о котором  говорили на уроках истории, на пионерских сборах и комсомольских собраниях, пока не везде наступило. Например, до их с мамой жизни оно пока не добралось.   Они трудятся, как пчелки. Их уважают. Но не о Людмиле, а о её подруге по парте классная руководительница говорила директору школы, когда решали, которую из двух отличниц отправить летом к Черному морю во Всесоюзный пионерский лагерь «Артек»: «Сами понимаете,  девочка из хорошей семьи, там воспитание, там — все. Краснеть за неё не придется ни в чем».  Тогда Людмилу больно задели эти случайно услышанные слова. После них она долго не могла уснуть и думала: «Если отец — замдиректора завода, а мать — врач, то это «хорошая семья»? А какая семья у них с мамой?».

 

***

Игорь все неохотнее расставался с Людмилой. Однажды они возвращались с концерта. В Петровске оказался  на гастролях  китайский ансамбль песни и танца. Они веселились, на ходу  вырывая друг у друга программку концерта с непривычными, короткими, как вдох и выдох, именами и фамилиями исполнителей. Игорь дурачился и  кричал:

— Теперь буду называть тебя по-китайски — Лю. Потому что ты — Лю, и я тебя лю …

— А тогда ты — Иго, потому что какой же ты Ли Цзынь? Ты  выше ростом. И вообще …

Они  шутили и смеялись до изнеможения. Но возле «дома Людмилы» оба притихли.

— Я хочу увидеть твою комнату, познакомиться с твоей мамой… Чего ты стесняешься? Ведь я — не урод,  не инвалид какой-нибудь, — тихо, но твердо сказал он.

Людмила вздрогнула: «Причем здесь — инвалид?»

  А я  билеты в кино взяла, на «Девять дней одного года» с Баталовым и Смоктуновским.  Пойдем?

Встретились у кинотеатра за полчаса до сеанса. Игорь  с такой нежностью смотрел на Людмилу, что сердце у неё и билось от счастья, и сжималось от горестного предчувствия.

Перед фильмом, как всегда, показали свежий выпуск киножурнала о главных местных новостях. Голос за кадром рассказывал  о «достигнутом». В том числе и о том, что «за минувший месяц десятки семей железнодорожников отметили новоселья в добротных благоустроенных домах».

— Сколько торжества и оптимизма! Как будто люди въезжают во дворцы. Бывал я у приятеля в таком доме-коробке. Квартира  так себе — распашонка. Тесно. Чему там радоваться, не понимаю? — прошептал Игорь Людмиле.

Зато она понимала, ЧЕМУ.

В этот же вечер они впервые поссорились. Началось с того, что  Людмила снова заспешила, «забыв» про обещание пригласить к себе. Игорь задержал ее. Бережно взял  ее голову в  ладони, притянул ее лицо к себе:

— Почему, Лю? В чем дело? К нам ты не хочешь, и к себе не зовешь? Мама права: что-то здесь не так …

Людмилу словно ударило током:

— Мама зря не скажет.   Слушайся маму  — и все у тебя будет, как она хочет.

Она резко отстранилась и быстро вошла … в чужой  подъезд.

***

Она не появлялась на занятиях несколько дней. В деканате медицинского  факультета  Игорю сказали, что заболела. Однокурсница Людмилы дала адрес.

 …Кто-то постучал в дверь. Она решила, что это опять сосед «на пиво» клянчит, и не стала открывать. Но постучали снова, громче и настойчивей. Людмила открыла и … обмерла, увидев Игоря,  его глаза, расширившиеся и застывшие, как от шока. Постояв несколько секунд, словно в полуобмороке, она захлопнула дверь, чтобы не услышать  ни слова.

Легла на кровать, скорчившись, втиснув лицо в настенный  коврик. Ей  не хотелось жить.

***

Через год Людмила с мамой переезжали в  однокомнатную квартиру в новом доме и в новом районе города. Все, кто был в бараке, вышли во главе с Салтычихой проводить. Женщины завистливо вздыхали: «Повезло Катерине. Когда же нам-то счастливый билет выпадет?». Евдокия Салтыкова перекрестила Букановых со словами: «Добрым людям в добрый путь!».

Все это время Людмила  старалась не встретиться с Игорем. Что было нестерпимо трудно, и  давалось  непросто. Она несколько раз видела его на  их обычном месте:  Игорь ждал её после лекций. Но у неё  хватило духу не подойти. Она понимала: ничего уже не объяснить, не исправить, не вернуть.

Через два года Людмила вышла замуж. Муж, известный в городе врач, Леонид Аренц, обожал её. Но как-то он невесело пошутил  жене: «Что же, как видно, придется мне любить за нас обоих».

Старшие  Аренцы были довольны невесткой. К Екатерине Ивановне относились сердечно и уважительно.

Ещё через два года  Людмила родила двух сыновей-близнецов и защитила кандидатскую диссертацию.

Лера  была свидетелем  на свадьбе подруги. Ей казалось, что  Людмила вполне счастлива. 

Екатерина Ивановна дожила до 80 лет, и отошла в мир иной на руках у дочери и зятя.

***

Анна Трофимовна все же добилась своего: женила Игоря на генеральской дочери. Сначала все шло по ее плану: генерал устроил молодым отдельную  квартиру, подарил зятю «Жигули» последней модели в надежде на долгожданного внука. Родилась девочка, болезненная, кричавшая день и ночь. У дочери генерала начались истерики.  Ребенку  нашли няню, но лада в молодой семье так и стало. Игорь вскоре запил. 

А в доме Анны Трофимовны поселился запах лекарств и беды. Павел Григорьевич надолго слёг. Отчасти и оттого, что непутевого зятя генерал,  в конце концов, выставил из квартиры.

 «Мальчик из хорошей семьи» вернулся к любящей маме. Анна Трофимовна, несмотря ни на что, не теряла надежды на счастливый билет для сына.

***

Как-то Людмила попросила Леру помочь разобрать старые журналы и толстые тетради с конспектами, сохранившиеся со студенческих лет. Из одной тетради выпал буклет. Оказалось, программка концерта ансамбля песни и танца из Пекина. Лера воскликнула: «Надо же! Мне так хотелось тогда попасть на этот концерт!».  И она стала громко и весело зачитывать имена солистов: «Лю Цин, Ли Цзян …».

Людмила сильно побледнела, взяла у Леры программку, хотела её порвать, но … не смогла. Ей показалось, что она слышит знакомый счастливый голос: «Теперь буду называть тебя по-китайски — Лю. Потому что ты — Лю, и я тебя лю …».

Иллюстрация с сайта stihi.ru

 

  • галина

    У любви много формул. Мне была близка формула Розанова из «Уединенного»: любовь + боль = люболь. Недавно встретила эту же формулу у Веры Полозковой: «Я больная. Я прокаженная. /Мой диагноз – уже пароль:/ «Безнадежная? Зараженная?/ Не дотрагиваться – Люболь»». Но, прочитав рассказ Валентины, склонилась к «Лю…»

  • Мария Цветкова

    Рассказ прочла полтора месяца назад, сразу после публикации. Хороший текст, глубокий, интересный. Часто вспоминаются теперь и события, и герои.

  • Прочёл. Грущу — а значит, зацепило, спасибо, Валентина, продолжай — пиши про жизнь, в руке есть стиль и сила, и узнаю знакомых в типажах, чуток недораскрыта, правда, Лера — ты расскажи подробнее о ней, с сим остаюсь я (Хилтунен Валера), мы победим — товарищ Муза, рей!

  • Екатерина

    Валечка,!!1 Как всегда после прочтения очередной твоей «вещи» ( прости — не могу подобрать слова) нахожусь в смятении. Как всегда все западает в душу надолго и глубоко. Как тебе удаются портреты душевные!Ты просто молодец!!!! Ты талантливая, умная, светлая и еще куча эпитетов по отношению к тебе, как к личности.Люблю тебя…

  • Ирина К.

    Акулеша, ты радуешь, радуешь,врачуешь душу. Мастер портретной характеристики,мастер детали. Удерживаешь читательский интерес до конца.Спасибо, спасибо.

  • Мария Голубева

    Из того времени мне сложно возвращаться. Валентина Владимировна удивительно его передает…

  • антонина зипунникова

    Валюша, дорогая! Тема любви всегда актуальна и популярна! Здесь каждый находит своё: ностальгические воспоминания о прошедшей эпохе с её запахами, особенностями быта и, конечно же, человеческие отношения. Очень правдиво написано! Словно снова побывала в том времени!

  • Ольга Журина

    Как вкусно описан барачный быт! Когда читала, возник эффект воспоминания, как будто в моей жизни было нечто подобное (на самом деле это не так). Это вернейший признак хорошего текста. Жаль, что коротко — хотелось подольше побыть с героями.

  • Людмила

    Светлый и трогательный рассказ! Спасибо!

  • Ольга

    Валентина, спасибо за рассказ, интересный, как всегда, и располагающий к размышлениям…Правда, к грустным… Бесконечно жаль, что такое прекрасное чувство — любовь разбилось из-за материального неравенства или из-за того, что любящие не смогли стать выше него. Очень хотелось, чтобы Игорь , придя в дом Людмилы, сказал: « Я люблю тебя. Не имеет никакого значения, где и как ты живёшь. И твою маму я тоже люблю, потому что это твоя мама». Что это? Инфантильность? Непонимание? Или просто выбор, который делает каждый человек…
    Но ведь и Людмила сделала свой выбор. Грустно всё это… Чудное название — «Потому что ты — Лю, и я тебя лю …».А, может, в нём и любовь Леры к своей настоящей подруге, благодарность за тепло , понимание, духовную близость?

  • Валентина Акуленко

    «Счастье — когда тебя понимают». Это правда. Тема рассказа — непопулярная, наверное, и старомодная (хотя сама-то, конечно, так не считаю), поэтому было волнение: примут ли, поймут ли? И вот … Огромное спасибо!!! Я вас лю!

  • Валентина

    Дорогая Валенька! Спасибо за очередной чудесный рассказ, живые образы, светлое и грустное настроение после чтения.
    Как всегда, замечательно и читается на одном дыхании. Спасибо!

  • Новиков

    Спасибо за хороший рассказ! Интересно, что у Дениса Гуцко есть рассказ с таким же названием, и тоже весьма неплохой.

  • Люся

    Уважаемая Валентина! Большое спасибо Вам за рассказ! Такие произведения нужны, чтобы не черствели души человеческие. Всё так и было, так и жили, многие и сейчас так живут.