История

Андрей Дмитриевич

 
{hsimage|Памятник Андрею Сахарову в Санкт-Петербурге ||||} 21 мая исполняется 90 лет Андрею Дмитриевичу Сахарову. Об одной встрече с ним на процессе по делу Гинзбурга эти воспоминания
 
В начале июля 1978 года, находясь с театром на гастролях в Калуге, слушая вечером, как обычно, БиБиСи, я узнал, что в городе открывается процесс по делу Александра Гинзбурга, распорядителя Фонда Солженицына 
 
 
Этот фонд, основанный на гонорары за книгу «Архипелаг ГУЛАГ», был учрежден Солженицыным для помощи политическим заключенным в СССР и их семьям. На следующий день в местной газете появилась маленькая заметка, сообщающая, что в городском суде начинается слушаться дело «об антисоветской деятельности А. Гинзбурга, проживавшего на территории калужской области». Расспросив, где находится суд, я после репетиции направился туда.
Суд располагался в живописном месте, напротив Дома пионеров, на высоком обрыве, откуда открывался совершенно удивительный вид на бескрайнюю даль. С одной стороны здание суда граничило со старым парком, отделенное от него оградой, поросшей кустарником, с другой стороны через дорогу – огромный овраг. Попасть к зданию можно было только по единственной дороге, оканчивающейся тупиком. Уже на подходе было много милицейских постов, но пропустили без препятствий.
Перед зданием суда на равном расстоянии друг от друга прохаживались или стояли крепкие молодые парни в штатском, чья выправка сразу давала понять для чего они здесь (как выяснилось позже, они были командированы из Москвы и жили в одной гостинице со мной). Среди этих молодцев одиноко выглядел средних лет милиционер, казавшийся чем-то инородным. Невдалеке в небольшом скверике стояла группа из шести-семи человек. Молчали, чего-то ожидая. По обе стороны входа на стульях сидели «мальчики». Я подошел, мне преградили путь, спросив, куда я направляюсь.
— На процесс.
— Ваш пропуск.
— Какой пропуск может быть на открытый процесс?
— Дело в том, что зал небольшой, и не может вместить всех желающих.
Я это уже слышал на «самолетном процессе», но здесь вежливо, спокойно.
Я отошел в сторону и огляделся. Что-то было почти нереальное во всем этом: тихий теплый день, солнце, пробивающееся сквозь листву деревьев; лениво прогуливающиеся молодые люди в штатском; группа неважно одетых с усталыми лицами немолодых уже мужчин и женщин; какой-то корреспондент с иностранным фотоаппаратом на плече, любопытно осматривающийся вокруг; под деревом одиноко на спортивной сумке в сером костюме сидящий средних лет высокий мужчина. И тишина. А там, внутри здания идет суд, к которому приковано внимание всего мира, решается судьба человека, а может и не одного! Все это не складывалось в единую картину, не стыковалось одно с другим.  
Неожиданно на дороге появился энергичный молодой человек, и смело направился к входу в здание суда. Привычным движением руки показал удостоверение и на приличном русском сказал, что он корреспондент «Франс пресс», специально прилетел из Парижа освещать процесс. Ему сказали, что в зале нет мест. Он предложил постоять.
— Одну минутку.
Дежурный ушел внутрь здания. Все с интересом ждали, чем это кончится.
Через некоторое время дежурный вернулся и сказал, что не разрешают… по причине пожарной безопасности.
    
Минут через пять из дверей почти выбежала молодая, но уже поседевшая женщина:
    
— Бандиты! Что они с Аликом сделали! Я его сначала не узнала!
    
Ее окружили друзья, те, что ждали в сторонке, и она говорила, говорила. Человек в сером костюме, сидевший под деревом встал и направился к группе.
    
— Андрей Дмитриевич, они бандиты! – женщина бросилась к нему, — но Алик молодец, держится хорошо, хотя очень бледный, узнал меня, кивнул.
    
Андрей Дмитриевич? Сахаров!!!
    
Это было время, когда в советских газетах всячески поносили академика Сахарова, публиковали письма «трудящихся» с его осуждением за его правозащитную деятельность.  Еще в 1968 году на западе была опубликована его работа «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» (в СССР появившаяся в самиздате), которая наметила всю дальнейшую деятельность Андрея Дмитриевича, как защитника прав человека. Основные темы – о войне и мире, о диктатуре, сталинском терроре, свободе мысли, демографические проблемы, загрязнение среды обитания и той роли, которую может сыграть наука и научно-технический прогресс. Те же темы прозвучали и в Нобелевской лекции «Мир, прогресс, права человека», которую зачитала на церемонии присуждения академику Андрею Сахарову Нобелевской премии Мира за 1975 год его жена Елена Боннэр. Сам Сахаров не присутствовал на вручении премии, боясь, что советские власти не впустят его обратно на родину.
— Я хочу сделать заявление для прессы, – Андрей Дмитриевич произнес это спокойно, но прозвучало это очень весомо. К нему подошли корреспонденты из «Франс пресс» и тот, с фотоаппаратом, оказавшимся корреспондентом какой-то английской газеты. Они отошли в сторону и стали записывать заявление Андрея Дмитриевича.
Оказалось, что был объявлен перерыв в заседании суда, хотя из зала никто не вышел, кроме жены подсудимого Александра Гинзбурга Арины Жолковской и его адвоката, и друзья достали термос, бутерброды, чтобы накормить их. Публику, присутствующую на суде, кормили в буфете внутри здания. Неожиданно термос выпал из чьих-то рук и разбился. Наступила неловкая пауза.
— Это к счастью, – сказал я.   
— Да, да, к счастью, – подхватил кто-то: очень хотелось в это верить.
К группе подошел Андрей Дмитриевич:
—  Я пойду на почтамт, позвоню в Москву.
В Москве в это же время шел громкий процесс над Анатолием Щаранским, «подкупленным международным сионизмом и империализмом», как писали советские газеты, обвиненным в шпионаже и измене Родине. Там «дежурила» Елена Боннэр (Надо сказать, что на время всего процесса международная телефонная связь с Калугой была прервана, а из гостиницы, в которой разрешено было поселиться только жене Гинзбурга Арине, и междугородняя).
После перерыва Арина вернулась в зал заседаний (из всех друзей Гинзбурга, туда допустили только ее), а группа вместе с корреспондентами перешла на солнечную сторону улицы, и завязался разговор. Среди присутствующих оказался известный советский физик-ядерщик Сергей Поликанов, который, узнав, что корреспондент из Парижа, рассказал анекдот:
Один говорит другому:

—    Что-то опять в Париж захотелось!

—    Часто там бывал?

—    Нет, часто хотелось.
Вернулся Андрей Дмитриевич, и они с Поликановым стали прогуливаться по дороге рядом с судом. Непонятно откуда навстречу им появились двое «прохожих» (появились именно с той стороны, откуда прохода нет). Поравнявшись с ними, один, зло глядя на Сахарова:
— Сахаров… Небось, Цукерман какой-нибудь.
Поликанов вздрогнул от неожиданности, затем с усмешкой:
— Глас народа!?
Андрей Дмитриевич примирительно:
— Ну, ладно, люди на работе.
Действительно «на работе», иначе и не могло быть: откуда советский человек мог знать Сахарова в лицо? По телевидению не показывали, в газетах портрета не печатали, всю жизнь был засекречен. А вообще, интересно задуматься над тем, что в СССР  (да и сейчас в России) слово еврей или еврейская фамилия употребляются как обвинение человека в чем-то.
Вечером у гостиницы, куда проводили Арину, можно было наблюдать любопытную картину: в крохотный «Запорожец», еще первого выпуска, за рулем которого сидел Поликанов, втиснулся, сложившись чуть ли не вдвое Андрей Дмитриевич, и они поехали в Москву, так как ночевать в Калуге им было негде. И так все дни пока шел процесс!
На следующий день перед тем, как идти на процесс, я зашел на рынок и купил пять роскошных алых роз. Мизансцена у суда была прежней. Интересно, что кроме меня и все тех же друзей Гинзбурга, ночевавших неизвестно где, никого посторонних не было. Власти зря опасались проявлений какого-либо интереса, уже не говоря о протесте советских людей против происходящего. Уже заканчивался перерыв в заседании, и я, подойдя к Арине, протянул цветы:
— Держитесь!
Она улыбнулась, хотела что-то сказать, но ее окликнули – начиналось заседание.
Помахав цветами, она скрылась за дверью. Я представил ее в зале суда, среди нагнанных туда каких-нибудь номенклатурных идеологических работников райкомов, горкомов и т.п. с букетом алых роз! Должно быть, впечатляющая картина! Но это продолжалось не долго. Минут через десять Арину вывели из зала суда якобы за реплику, брошенную ею в ходе показаний одного из «свидетелей» по поводу «аморального образа жизни» Александра Гинзбурга. Ее окружили друзья, подошел Андрей Дмитриевич. Корреспондент попросил разрешения сфотографировать ее с букетом роз на фоне здания суда. Охрана подошла и вежливо попросила отойти подальше и снимать так, чтобы здание не было в кадре. Вся группа переместилась на другую сторону улицы. Андрей Дмитриевич остался один. Я подошел и сказал:
— Андрей Дмитриевич, вы – великий человек. Вам поставят памятник в России. Не думайте, что все в нашей стране подонки.
Он удивился, улыбнулся своей какой-то светлой детской улыбкой, но ничего не ответил. К нему подошел Поликанов и отвел для какого-то разговора.
Я, поставив на землю портфель, стал ждать дальнейших событий.
— Это ваш портфель? – вдруг вывел меня из раздумий негромкий твердый голос.
От неожиданности я даже вздрогнул – прямо передо мной стоял человек в штатском. Я обернулся – сзади с каким-то извиняющимся выражением лица стоял немолодой милиционер.
— Возьмите портфель и следуйте за мной, – все так же негромко приказал молодой человек.
Мы двинулись в сторону перегороженных двумя грузовиками ворот во двор суда. Протиснувшись между ними, оказались внутри уютного дворика. Из боковой двери вышел еще один молодой человек, который потребовал у меня паспорт. Меня обыскали, попросили вынуть все из портфеля. Там оказались ноты – я шел с репетиции. Спросили, что я делаю в Калуге.
— Это кто? – оживился штатский, доставая фотографию, которую я всегда ношу с собой.
— Папа.
Интерес сразу пропал и, забрав паспорт, молодые люди скрылись за боковой дверью в здании суда.  
 
— Не связывайтесь с ними, –  неожиданно произнес милиционер, – ничего хорошего от них ждать нельзя.
    
Я поблагодарил его. Один из молодых людей вернулся, отдал мне паспорт и предупредил, что если я еще раз появлюсь здесь, у меня будут большие неприятности. Затем показал на незаметную калитку в глубине двора и попросил уйти через нее.
    
— А как же я найду дорогу?
    
— Вам покажут.
    
Я не понял, но пошел к калитке, через которую попал на задворки городского парка. Пройдя несколько шагов по тропинке, увидел двоих молодых людей, сидящих на какой-то самодельной скамейке и играющих в шахматы. С такой выправкой только в шахматы и играть!
    
— Вы откуда?
    
— Оттуда, – я указал назад, – как мне пройти к выходу из парка?
    
Они понимающе кивнули и показали путь. Через поворот тропинки опять сидели «шахматисты».
    
Выйдя из парка, я пошел в гостиницу. Стал накрапывать дождь. На душе было гадко. По щекам потекли слезы – слезы бессилия.
«Общинный вестник», декабрь 2002
 
P.S. Мне до сих пор не понятно, почему я сказал Андрею Дмитриевичу про памятник «в России». Тогда был Советский Союз, и слово «Россия» употреблялось не часто. Но тогда же я решил, что обязательно приеду на открытие памятника, где бы его ни поставили, если доживу. А если нет – завещаю своим детям. Но все оказалось проще – памятник Андрею Дмитриевичу был открыт в Санкт-Петербурге 5 мая 2003 года (скульптор Л.К. Лазарев), а я узнал об этом только через месяц – был в это время на стажировке в Иерусалимском университете. Возвращаясь из Израиля, я посетил памятник, а чуть позже познакомился с теми, кто осуществил этот проект на собственные деньги. Как написано на постаменте: "Дар городу скульптора Левона Лазарева и жителей Санкт-Петербурга Андрея Степаненко, Валерия Гаврилюка, Виктора Елисеева, Исаака Кушнира. 2003".  20 мая 2011

  • Арина

    Спасибо за еще один урок истории. Если мы не будем забывать о таком, тогда, возможно, что-то и сможет измениться?

  • Серж

    «…Среди тех, кто зашикивал была и Галина Анатольевна Разбивная, нынешний вице-спикер парламента Карелии…».
    А, например, с первых дней ГКЧП нынешний обдмусМэнт Шмиков прятался на своей даче (боялся) и что теперь нам всех их вспоминать? Зачем? Им все припомнится на суде божьем.

  • gazeta.ru

    Умерла вдова академика Андрея Сахарова Елена Георгиевна Боннэр; она скончалась 17 июня в Бостоне, но известие о ее смерти появилось только в воскресенье 19 июня, сообщает радио «Свобода», ссылаясь на Павла Литвинова и фонд генерала Петра Григоренко.

    Она была председателем неправительственной международной организации «Общественной комиссии по увековечению памяти Андрея Сахарова».

    Входила в комиссию по правам человека при президенте России с момента ее основания до 1994 года, пока не вышла из состава комиссии, не считая для себя возможным сотрудничество с администрацией президента, начавшей российско-чеченскую войну.

  • Анастасия Ермашова

    На сайте телеканала «Культура» можно посмотреть фильм об Андрее Сахарове (http://www.tvkultura.ru/issue.html?id=108016). Там есть и кадры со съезда народных депутатов…

  • Т. Шестова

    Разве можно забыть, как шельмовали Сахарова на съезде народных депутатов за несколько дней до его смерти? Старый, изможденный человек стоял на трибуне и говорил то, что большинству слышать не хотелось. Его зашикивали, кричали — не давали говорить, даже из уважения к его возрасту и перенесенным мучениям. Среди тех, кто зашикивал была и Галина Анатольевна Разбивная, нынешний вице-спикер парламента Карелии.
    Шла прямая трансляция, этих людей показывали крупным планом, и это навсегда останется в нашей истории, навсегда легло позором на тех, кто это делал и кто это допустил.

  • Светлана Захарченко

    Замечательный материал: повеяло сразу же несколькими хорошими событиями: «оттепелью» и российским меценатством, благодаря которому в XVII — XIX веках были увековечены личности, являющиеся достоянием нашей страны.

  • Валентина Акуленко

    Только что по первой программе ТВ посмотрела хороший фильм об Андрее Дмитриевиче Сахарове … Суть фильма, как и следовало ожидать, в том, что такие люди принадлежат человечеству … Сын у него замечательный, потому что, несмотря ни на что, это понимал … Глаза этого взрослого человека часто наполнялись слезами, и боль в них была настоящая …

  • Валерий Ананьин

    Дмитрий Григорьевич напомнил о замечательном человеке — спасибо!