Лицейские беседы

Виктор Семеновкер: «Душой принадлежу Петербургу»

Фото Ирины Ларионовой
Виктор Семеновкер

Чтобы попасть на лекцию Виктора Семеновкера  в Открытом университете, его слушатели приходят минут за сорок — занять место.

Кроме этих преданных слушателей, многие из которых приходят на лекции после работы, у Виктора Семеновкера  еще потоки  студентов агротехнического, строительного, юридического  факультетов, кафедры туризма.

На лекции Владимира Семеновкера в Открытом университете. Фото Ольги Романовой

Доцента кафедры культурологии ПетрГУ Виктора Николаевича Семеновкера  знает не одно поколение студентов ПетрГУ, ведь работает он здесь ни много ни мало 39 лет.  

Интервью у замечательного преподавателя, одержимого идеей просветительства в области изобразительного искусств, взято в день его рождения после очередной лекции. Сегодня, 21 ноября, в ПетрГУ Виктора Семеновкера будут поздравлять с 70-летием.

Виктор Николаевич, знаю, что вы родились на Урале в семье  строителя-проектировщика и химика, учились в Ленинградском университете на факультете философии, потом была аспирантура,  там же защитили кандидатскую диссертацию по американской философии XXвека.  А как оказались в Петрозаводске?

– Как говорят, неисповедимы пути Господни… На одной из конференций меня заметил заведующий кафедрой философии Петрозаводского университета Олег Дмитриевич Леонов и сразу же пригласил преподавать в Петрозаводск. А соблазнил он меня, пообещав квартиру. Конечно, я на это купился, как и преподававшие тогда  у нас на кафедре Игорь Набоков и  Дмитрий Балашов. В то время получить квартиру  было  несказанным счастьем. Таким образом, защитившись и отметив свое 30-летие, 21 ноября 1973 года я был зачислен в штат университета. У меня в трудовой книжке три записи: преподаватель, старший преподаватель, доцент.

– Помнится, вы преподавали философию и атеизм?

Начав преподавать философию,  я предложил читать студентам также курс атеизма. Потому что в течение  трех лет, когда  еще был студентом, работал в Казанском соборе. Как мне подвернулась эта работа?  У нас было что-то вроде пропагандисткой практики, мы должны были подготовить экскурсию в одном из музеев города: Эрмитаже, Русском музее, Казанском соборе и был еще какой-то музей, вроде Музея Арктики. Все, конечно, рвались в Эрмитаж и Русский музей, но я как-то поздно собрался сдать зачет и поэтому оказался  в Казанском соборе, который тогда  был Музеем истории религии и атеизма. После того, как я провел пару экскурсий, мне предложили там работать. При этом после каждых двух месяцев меня увольняли и принимали заново. Таков был порядок: нельзя было работать в таком музее без высшего образования на должности научного сотрудника более двух месяцев.  Это было все же лучше, чем подрабатывать истопником, рубщиком леса, полотером, сторожем в детском саду. Был у меня и такой опыт, стипендии на жизнь не хватало.

– Помню, это было время, когда именно из курса атеизма мы многое узнавали о религии, читая Косидовского, Фрезера… Простите за прямой вопрос: вы – атеист?

Да, я атеист, но не воинствующий, а убежденный. Когда-то атеизм был обязательным предметом в  своеобразной обойме: диамат, истмат, научный коммунизм. Сейчас у студентов есть право выбирать. Даже культурология идет по выбору. Религиоведения как такового нет, есть основы православия,  у историков его ведет священник.

Больше времени я уделял, естественно, христианству. В наше время про буддизм мы мало чего знали. Тайком водил студентов в церковь, понимая, что все может для меня плохо кончиться. Предварительно договаривался со священником, чтобы тот рассказал студентом о церковном интерьере и убранстве. Еще до 90-х годов я первым приглашал священника  на наши семинары, но просил его, чтобы приходил в университет в штатской одежде.

Я живу напротив Александро-Невского собора и  всегда за руку здороваюсь с настоятелем Иваном Ивановичем Тереняком.

– Что заставляло вас вести студентов в церковь?

Хотел, чтобы студенты  больше узнали  о церкви, хотя бы с точки зрения эстетики, чтобы они поняли, что  православие – это  серьезное мировоззрение, с которым стоит считаться. Я никогда не оскорблял чувств верующих. А чуть позже появился курс мировой художественной культуры.

– Но не все философы становятся любителями изобразительного искусства. Про вас на кафедре говорят, что вы им просто одержимы. Откуда эта любовь?

Как ни странно, частично этому способствовало изучение  религиозного искусства. Возьмите хоть один альбом по искусству, напечатанный в 60-е годы, вы прочтете в нем что угодно про композицию, колорит, сочетание красок, но вы почти не найдете информации  о том, что изображено на картинах с библейскими и мифологическими  сюжетами. Кто такой Адонис или кто такие Самсон и Далила?  В годы моего обучения в Эрмитаже все же висели таблички с содержанием сюжета, сейчас и этого нет. Я понял, что людям эта тема  очень интересна, потому что кроме лекций о международном положении наше государство им ничего  не предлагало. Школа еще более-менее дает детям представление об  истории науки: Галилей, Коперник, Бойль-Мариотт и т.д. Какие-то отзвуки  по истории литературы зарубежной  чуть-чуть Шекспира, Мольера. А история изобразительного  искусства вообще отсутствует.

– Я удивилась, что столько людей приходят к вам на лекции… 

Это в основном то поколение, которое ничего не слышало, кроме лекций о происках империализма. Потребность огромна.  Студентов первого и второго курса расшевелить сложнее, они не понимают, зачем им это надо. А уже на четвертом курсе понимание возникает. Курс «Великие музеи мира» выиграл конкурс среди других 80-ти презентаций и пользуется особенной популярностью.  Мы со слушателями вместе путешествуем по самым  интересным музеям мира.

– Вы говорили, что в последнее время почти ежегодно ездите за рубеж и многие шедевры живописи увидели воочию. Что вы открыли для себя, может быть, заново переоценили, что легло вам на сердце из увиденного?

Переоценки не было,  Впечатлила разница между  восприятием репродукции плохого качества  и   оригинала в 1,5 х 2 метра. Трудно ожидать  эмоций от человека, рассматривающего отпечаток  9 х 12 сантиметров с оригинала Карла Брюллова «Последний день Помпеи», и невозможно описать словами чувства, которые способна вызвать эта картина в натуральную величину. Это, конечно, разные вещи.

– Какая эпоха  вам ближе всего? Как вы относитесь к современному искусству?

Несомненно, это русский модерн! Сомов, Бенуа, Борисов-Мусатов, «Голубая роза» это мне близко. Современное искусство не люблю. У Александра Бенуа есть хорошие слова: «Все сюжеты с машиной времени связаны с тем, что человек попадает в будущее.  А я бы  отправился в прошлое, в 18-й, 17-й, 16-й век и  где-нибудь там я бы остался навсегда». Я терпеть не могу наш авангард, я его мало понимаю, он не греет душу.  Люблю  Серебряный век

– В юности вы занимались американской философией, а что вы думаете по поводу русской мысли?

Она умерла. К этому приложили руку советские философы, и я в том числе. Если и есть у нас оправдание, то только одно: мы настоящей философии никогда не знали. Для  нас философия заканчивалась работой Ленина «Материализм и эмпириокритицизм».  О западной философской мысли, книги по которой сейчас можно купить в полном объеме в любом магазине, мы знали понаслышке, по выжимкам, по надерганным цитатам. Я говорю это с большой болью.

– Мне известно, что вы знаток архитектуры Санкт-Петербурга, возите туда студентов…

Раньше мы ездили два-три раза в год, теперь это все сложнее и сложнее. Отправлялись на университетском автобусе, я рассказывал об архитектуре Петербурга.  Теперь  экскурсии можно осуществлять только через турбюро, а это стоит космических денег.

– Какие у вас самые любимые места в Петербурге?

Здесь я не оригинален. Очень люблю Михайловский замок и все, что вокруг него. Канал Грибоедова, набережную Мойки… Студентом я жил в центре, прямо напротив Эрмитажа. Нас, студентов, будили куранты Петропавловки. До университета добежать можно было за  десять минут. Сейчас  наше бывшее общежитие перестраивают в отель.

– Меня заинтересовало ваше выступление на конференции в Петербурге «Своё и чужое»…

На конференции темой моего выступления был Петербург и его архитектура. Когда мы говорим, что Санкт-Петербург европейский город, это никакой не комплимент, это так и есть, ведь он наполовину построен иностранными архитекторами:  Трезини,  Растрелли, Кваренги. Возьмите планировку: в русской архитектуре нет таких распланированных  городов, они возникают обычно очень стихийно. В Москве ничего не стоит заблудиться, даже в районе Кремля. А в Питере это невозможно. Я до сих пор душой принадлежу Петербургу…

 Виктор Семеновкер на лекции в Открытом университете. Фото Ольги Левиной

 

 

  • ЗЫ

    Хм, оказывается, юбиляр также живал в легендарной «шестерке» на Мытне! Воистину, причудливо тасуется колода.
    Наверное, сейчас уже безопасно признаться, что в бытность студенткой была влюблена в Виктора Николаевича, Недолго, месяца два, но все же :-)
    И — да, первые серьезные вещи про религию мы, его студенты, узнавали именно от него, многие потом всерьез в нее погружались. Так что «атеист» из него — так себе :-)

  • Людмила Подольская

    По всему видно, какой это неординарный человек. И блестящий лектор, иначе бы столько людей не рвалось на его выступления. Уважительное отношение Семеновкера к религии, несмотря на то, что сам он атеист, вызывает уважение к нему самому. Столькие сейчас с упоением пинают православных, будто не понимая, что нельзя отождествлять верхушку РПЦ с миллионами христиан…

  • Анна

    Меня поразило признание Семеновкера о философии.. Очевидно, что он человек смелый и не боящийся признать ошибки..

  • Т. Шестова

    У нас у многих душа принадлежит Петербургу. Можно часами бродить по городу, не замечая времени и не чувствуя усталости — Петербург завораживает и умиротворяет. Не потому ли там так много долгожителей? А в Петрозаводске не знаешь, куда, кроме набережной, пойти…