Родословная с Юлией Свинцовой

«Кто-то помнит о нас…»

Людмила Павловна Котикова, 50-е годы.
 
 
В августе 1991-го после двухлетней борьбы и ожидания мне удалось наконец ознакомиться с делом моего деда Павла Павловича Котикова. Сотрудниками КГБ мне было предложено прочитать лишь выбранные ими страницы. Я настояла на изучении всего дела.

В начале необычно толстого для того времени документа моё внимание привлёк небольшой вклеенный листок. В нём  было указано, что осенью 1937 года органами НКВД была арестована и осуждена на 5 лет Людмила Павловна Котикова.              

 

Этот документ значил для меня очень и очень много. Когда арестовали моего деда, в последние предшкольные дни августа 37-го, моей маме было девять лет. Её родители давно развелись,  она жила с отцом и мачехой. О Людмиле Павловне у мамы сохранились хорошие воспоминания, но среди них было и одно горькое — мама считала, что после ареста и гибели отца мачеха  её не взяла. Никогда в своей жизни они уже не встречались друг с другом. Вырастили и воспитали её сёстры отца, учительницы. 

 

Найденный мною листочек был подобен справке о реабилитации, оправдательному приговору времени и совести. Мачеха не могла вырастить мою маму, потому что была арестована. К сожалению, моя мама умерла очень рано, в 1978 году, и этого никогда не узнала. Для меня же это было и потрясением, и удовлетворением от восстановления справедливости, и открытием ещё одной семейной тайны. 

 

В конце дела имелись сведения о том, что в годы хрущёвской оттепели Людмила Павловна хлопотала о получении справки о восстановлении честного имени мужа и возвращении конфискованного имущества. Был указан её адрес — Ставропольский край, какая-то станица или станция. Строгим кагэбэшником-надсмотрщиком мне было разрешено его записать. 

 

Я написала в адресный стол Ставропольского края  и вскоре получила стандартную почтовую открытку. Так я узнала, что Людмила Павловна, 1907 года рождения,  живёт в Пятигорске, на улице Юлиуса Фучика, так я её нашла… 

 

Из книги памяти Из книги рамяти «Узницы АЛЖИРа»

 

В первом письме она вспоминала: «Когда  арестовали мужа, я каждый день бежала в НКВД просить вернуть его и днями там сидела. Ведь при аресте они сказали мне, что завтра Павел Павлович будет дома. Оказалось, это ложь. Последний раз я видела Павла Павловича в тюрьме, когда мы, заключённые, гуляли по двору. Встретились: он в окне второго этажа, я — во дворе, увидели друг друга. Он начал громко кричать: «Людмила, ты как здесь, я ни в чём не виноват, где дочь?». Я ему отвечала так же громко. Сейчас же всех арестантов угнали в камеру. А меня посадили в карцер. Когда меня везли на допрос, ехал мужчина, знавший мужа. Он рассказал, как вчера били Павла Павловича. Привезли его в камеру без чувств. В заключении я была 10 лет»

 

В том листочке было указано — пять лет. Значит, потом добавили, это было частым явлением. В интернете я нашла данные о том, что Людмила Павловна находилась в АЛЖИРЕ — Акмолинском лагере жён изменников родины. Далее она рассказала, что из заключения вернулась к маме, долго и тяжело  болела, переехала жить к тёте в Прибалтику.

 

На этих чёрных плитах есть имя моей третьей бабушки.

На этих чёрных плитах есть имя моей третьей бабушки 

 

«Там я долго лечилась. Наконец, стала поправляться. Новая обстановка, люди казались другими. На душе стало как-то легче. А когда жила в Свердловске, всё мне напоминало нашу счастливую жизнь с Павлом Павловичем. Я не могла спокойно ходить мимо того дома, где мы с ним жили. Всё, всё напоминало мне о нём».

 

Позднее заболел сын тёти, надо было менять климат, и они переехали в Пятигорск. Жили по частным квартирам, через два года брат умер.

«Мы остались с тётей одни. Люди мне посоветовали хлопотать как реабилитированной. Нам дали комнату. В 1962 году получили деньги, которые нас спасли.  В 1970 году умирает тётя. Осталась я одна. До сих пор я живу в этой комнате. Работать не везде было можно с моим «волчьим» билетом, пришлось, где попало. Пенсию получаю 50 рублей. Вот только теперь добавили, кажется, ещё добавят. Ноги мои ещё меня держат, ноги мои ещё молодцы, так бы и пошла в лес за грибами. Очень плохая память. В свободное время хожу к знакомой смотреть передачи по телевизору, только вот она живёт не близко». 

 

Людмилу Павловну арестовали, когда ей было тридцать лет. Лучшие годы она провела в лагерях. Вышла на свободу в сорок. Было разрушено всё — семья, здоровье, работа, жизнь. За это государство, не извинившись и не покаявшись, «одарило» её комнатой в общежитии и 50 рублями пенсии, на которую даже телевизор она не могла купить.

 

Мою маму в письме она называла дочкой Надюшей.

«Дочку взяла сестра Павла Павловича. Я пробовала не раз писать в Ленинград. Но ничего не получалось. Ответы были плохие. Кто-то писал, что уехала на практику, что окончила институт, уехала на работу, а куда — неизвестно. Я очень хотела её видеть, но не пришлось».

Родственники писали мне, что в 1948 году Людмила Павловна приезжала к сёстрам  своего  мужа, растившим мою маму. Те, кто сообщили мне это, не знали, что она была арестована, приезжала после своего освобождения. А те, кто знал, молчали, не дали адреса. Не дали поехать к дочке  врага народа её мачехе, врагу народа. И никогда об этом не рассказали моей маме, взяли грех на душу. 

 

В письме она писала: «Фотографии пришлите. У меня ничего нет»

 

Я послала Людмиле Павловне найденные мною документы о деде и его фото.

«Дорогая Юличка! Пакет с историей моего мужа получила. Читать было грустно, но и интересно видеть его в молодости. Когда мои родные без меня  писали о Павле Павловиче в Москву, им отвечали так: «Находится в дальних лагерях без права переписки». А на самом деле это было не так, он уже был расстрелян. Много времени пришлось Вам выяснять всё, что мне описали. Шлю благодарности за заботу и хлопоты. Мне очень понравились стихи Дмитрия (моего брата — авт.). Несколько раз их перечитываю. Много взято из жизни. Больше грусти, а я всё люблю правдивое и грустное. Несколько раз перечитываю одно и то же». 

 

Полгода мы переписывались, несколько раз с оказией передавала ей посылки. Потом она долго молчала. Вот её последнее письмо:

«Дорогая Юличка! Пишу Вам письмо. Несмотря на моё молчание, я жила одиноко, вся в болезнях. Интереса об этом не было вам, и я замолчала. А сейчас Вы мне очень нужны: у меня есть деньги, я хочу их все отдать вам, приезжайте ко мне и забирайте, пока целы. Я успокоюсь, когда они будут у Вас. С этими книжками я уже плохо разбираюсь. Приезжайте. Я буду жить пенсией, а если не хватит, попрошу у Вас, и пошлёте немножко».

 

Свердловск, 1933 год. Такой моя мама осталась в её памяти.

Свердловск, 1933 год. Такой моя мама осталась в её памяти

 

Ещё она хотела отдать мне белый кудрявый мех. «Почему-то мне он напоминает  Надюшу. У неё была такая же шубка. Я не хочу, чтоб кто-то потом пользовался этой вещью». Письмо оканчивалось так: «Я уже пишу плохо, извините. Друзей нет. Чувствую неважно. Скорей хочу повидаться. Всех целую. Котикова Л.П.». 

 

Я не смогла приехать, мы так и не увиделись, слишком далёк и труден был тогда путь.  Знакомая ехала на курорт, я послала очередную посылку. Она вернулась с грустными известиями — Людмила Павловна умерла, в её комнате живут чужие люди. 

 

Два года я пыталась получить дело своего деда, писала во все инстанции, вплоть до заместителя генерального прокурора СССР. Наедине  с документами  меня не оставили, предупредив, что ничего выписывать нельзя. Работники КГБ смотрели на меня с нескрываемым раздражением, особенно, когда я не согласилась с их «вычитыванием» из него только важных страниц. Для меня все его страницы, все буквы были важны. На вопрос кагэбэшника, зачем мне это нужно, я ответила: «Чтобы это никогда не повторилось. Если люди знают правду, повторить это можно, но гораздо труднее». Я  не могла представить, что найду там ещё одну бабушку и исправлю ещё одну ошибку в семейной истории. 

 

И ещё я рада, что мои находки важны не только для давно умерших людей и будущих поколений, но и для тех, кто продолжал жить в ожидании этого. Свою родную бабушку, первую жену Павла Павловича Котикова, моего деда, я нашла на следующий день после её 84-го дня рождения. Людмила Павловна была двумя годами моложе, 1907 года рождения, и я нашла её на два года позже, в её 84. Говорят, в нумерологии 84- это возраст встречи. Вот эти встречи и произошли. 

 

«Мне было приятно и тяжело получить это письмо. Кто-то всё-таки помнит о нас».

 

«Когда я получила от Вас первое письмо, я просто воскресла. Мне было приятно, что у меня есть хорошие родные мои. И кто-то меня разыскивает. Я не одинока. Спасибо»,— из письма ещё одной моей бабушки, Людмилы Павловны Котиковой.

Вечная ей память! 

 

 

  • Aлексей Kонкка

    Уточнение: В пункте в) речь идет о покаянии.

  • Aлексей Kонкка

    «Мало вас расстреляли» слышали и мои родственники, да и я сам лично. Поэтому, думается, что тут Вы, Наталья, большой романтик. Нет, я не к тому, что в жизни нет романтики, ведь в Германии со Штази было примерно то, о чем Вы говорите, но это а) в Германии (которая уже осудила фашизм), б) со Штази (а это, как ни крути, не молох Гб) в) публичные разоблачения, насколько я помню, производились «добровольными помощниками», а не кадровыми офицерами.

  • Aлексей Kонкка

    Наталья, это пример нашего «пропагандистского мышления»)) Мы сразу думаем не о том)) Если я напишу: одна ушедшая уже от нас британская старушка в 45 лет написала то-то, это же не будет означать, что она ушла от нас в 45 лет, когда вовсе еще не была старушкой?))

    А эта искомая американская старушка еще с нами, хоть ей и 90 лет.

  • Юлия Свинцова

    Наташа, никогда не услышим.

    Чтобы это совершать, надо хоть как-то в это верить.В его правильность.

    Кто не верил или переставал верить, уходили из жизни, или с бутылкой, или с выстрелом в висок.

    Некоторые может быть поняли, когда их свои же расстреливали.

    Кто не разуверился, скажет только одно:»Мало расстреляли!», раз мы с вами живём.

  • Наталья Крылова-ст.

    Алексей,
    в Америке женщины выходят на пенсию в 62 года (если не боятся лишиться всех пенсионных бонусов) :-)

    Ю.С.: «В конце уверяли в своих глубоких сожалениях и надеялись на понимание. Понимать их я не собиралась».
    — Достойная позиция, НО! А что они реально сделали, чтобы народ их понял? Какие они предъявили реальные оправдания действиям своих коллег? Нет, серьезно? Где-нибудь кто-нибудь когда-нибудь сел перед камерой и сказал — на всю страну? — Типа, «ребята, мы хотели как лучше, и именно поэтому забивали в кровавое месиво квалифицированных командиров накануне войны, загоняли в шарашки золотые научные головы, разлучали любящих мужчин и женщин, тем самым подрывая рождаемость в стране на 10 колен вперед»? Вы такое слышали? — Я — нет. Но очень хотела бы. Желательно — в режиме реального времени и с возможностью задать вопрос в прямом эфире :-)
    Пусть постраются! А вдруг мы поймем?
    Как говорил один мой давний знакомый, я не могу простить человека, который у меня этого прощения не просил. Противоречивое суждение, но в данном случае подходит, ИМХО.

  • Aлексей Kонкка

    Одна американская пенсионерка в 45 лет написала в своем дневнике: Все, что в итоге имеет смысл — это то, что ты испытал любовь.

  • Юлия Свинцова

    Алексей, большое спасибо за информацию о рубрике Правда ГУЛАГа в Новой газете.

    Одна из героинь пишет
    «Мы жили в мире, где можно ничего не бояться. Если боишься — не выживешь. Выжить можно, когда пропадает страх за собственную жизнь: что будет — то будет. Ты, во всяком случае, остаешься человеком».

    «Кто-то из его приятелей-зэков передал мне яд и сказал: «Женька говорит, тебя там убьют. Поэтому ты не терпи. Лучше умирать быстро». Но я подумала: выдержу. Если идешь — иди до конца. Иначе для чего тогда все?»

    «Подписку о неразглашении того, что было в лагере, я не дала. Это возможно, но обычно не приходит никому в голову. «Теперь вся моя жизнь будет направлена на то, чтобы рассказать всем, что здесь творится», — объяснила я чекистам».

    И ещё-
    «Жизнь человека зависит от того, сколько его любили в детстве. Из детства человек уносит или любовь, или страх. Отсутствие страха – гарантия жизни».

    Меня в детстве очень любили.

  • Юлия Свинцова

    Я думаю, они уже умерли многие, почти все. Если когда-то были живы при жизни.

    Их дети духовные остались…

    Когда в 1989 я первый раз посетила эту организацию, где мне зачитали справку по делу деда,среди прочего было и такое-

    «Говоря о месте расстрела — Свердловск — добавили, что это могло быть и где-то в пригороде. Посетовали, что их давние коллеги не прикрепляли к убиваемым бирки. Это облегчило бы их сегодняшнюю работу, а то в найденных захоронениях невозможно порой разобраться — политические или уголовные элементы там находятся. Кажется, у меня от этих слов зашевелились волосы…»

    В справке о другом родственнике в те же годы писали- «тов.Ульрих» Он и тогда был им товарищем.

    «…вначале органы ЗАГСа выслали мне свидетельство без указания причины его гибели. «Получается, мой дед растаял, исчез сам по себе?»- вопрошала я инстанцию и требовала, требовала, требовала. Всего лишь выполнить уже действовавший новый закон. Не от пневмоний, инфарктов и абсцессов они умирали. «Расстрел» – записана теперь правда в архиве.
    В конце уверяли в своих глубоких сожалениях и надеялись на понимание. Понимать их я не собиралась».

    Кого-то уже назвали по именам, кого-то не назовут никогда. Дети…дети,внуки ведь за отцов не отвечают.

    Хотя когда я читаю слова в их защиту сегодня, я думаю,а, быть может, это был ваш отец? дядя? дед? по ту сторону стола.

    Мне бы хотелось, чтобы люди это помнили.
    Чтобы чувствовали через года, чтобы могли ощутить чужую боль, чужое унижение как свои собственные. Эта тема тяжела, но никогда не станет устаревшей — у нас до сих пор жизнь отдельно взятого человека, его свобода и достоинство ничего не значат.

    И многое зависит от нас самих.Надо знать правду, нельзя бояться, нельзя молчать, и тогда это всё-таки невозможно будет повторить.
    а иначе получается — они победили?

    Те, кто всё это перенесли и остались людьми, были сильнее своих мучителей.
    А мы ведь тоже их дети и внуки, и потому нам негоже сдаваться.

  • Aлексей Kонкка

    Из политиков, может быть — да, но Быков и Троицкий вроде обеими руками…

  • Наталья Крылова

    Знаете, что меня больше всего в этой (и подобных ей) истории возмущает? — Что за этой семейной трагедией стоят КОНКРЕТНЫЕ люди — ведь кто-то же, с именем и фамилией, адресом и родственниками, принимал решение по осуждению заведомо безвинных людей! И прекрасно представлял, что за этим решением последует целая череда бедствий для целых поколений семьи. И этот «кто-то» до сих пор даже не назван по имени! «Сталинизм», «власть» — это все абстракции! Иногда наша страна мне видится каким-то коллективным Вием, которому давно нужно просто поднять веки и ДАТЬ УКАЗАТЬ ПЕРСТОМ на … нет, не на перепуганного Хому :-) — но на конкретных исполнителей самоубийственной воли безответственных наших управителей (бывших и нынешних). Указать — но не для того, чтобы потом разорвать на части! Нет. Просто для того, что ИХ родные/соседи/коллеги — знали: вот из-за ВАС эта красивая и безвинная женщина так страдала и умерла в нищете и одиночестве. А другая женщина — ее приемная дочь — прожила всю свою жизнь в обиде и, наверное, умерла до срока не столько от болезни, сколько именно от обиды — чувства оставленности. А третья женщина — авторица этого рассказа — всю жизнь не знает покоя, собирая память о своей разбитой семье по крупицам…
    Пусть знают!
    Итого: закон о люстрации — на обсуждение в Думу!
    (Помнится, из всех нынешних политиков только Навальный четко обозначил люстрацию в числе обязательных будущих политических актов).

    Юля, спасибо! :-)

  • Aлексей Kонкка

    С оговоркой, конечно — звери не мучают, а убивают добычу сразу. И, как правило, не себе подобных.

  • Aлексей Kонкка

    Да, Борис прав — есть публикации нужные, но актуальные неделю, месяц, год, а есть — актуальные вечно. Именно к таким относится и этот бесхитростный рассказ Юлии Свинцовой, которому, кстати, могли бы позавидовать и многие современные писатели.
    Ибо написать его мог только человек, который пережил историю своей страны не по публикациям в прессе, а кровью сердца — пропустив через себя. Это как наши фронтовики: они, как правило, не говорили красивых и пустых слов, но сказанное в тихой доверительной беседе (мне, можно сказать, повезло, я слышал их) поражало той страшной и одновременно человечной простотой, в которой не было ни капли лжи, пропаганды и прочей гадости, так засорившей умы послевоенных поколений.

    Любая война — это страшное преступление. К сожалению, и на наш век досталось, далеко ходить не надо. И развязывавшие войну политики — преступники. А война против собственного народа — преступление вдвойне. Этого никогда нельзя забывать.
    И здесь Лицей — согласен полностью — на передовой. Достаточно вспомнить единственную, наверное, газету нашего времени, которая ведет постоянно действующую рубрику «Правда Гулага» — это «Новая газета». Там тоже печатаются рассказы, просто воспоминания людей, бывших зэков, от которых стынет кровь. И это оправдано сто раз. Человек может быть любящим, справедливым, добрым, но может совершать ужасающие преступления и как дикий зверь мучить себе подобных, считая это обыкновенной рутиной. Об этом тоже никогда нельзя забывать.

  • борис

    Спасибо «Лицею» за эти свидетельства
    трагедии России в годы античеловеческого
    режима сталинизма.
    Сон разума и чести рождает и в наше
    время тонкошеих, безнравственных чудовищ.

  • Юлия Свинцова

    История это не только Ломоносов.
    Это люди, живущие рядом.
    С их трагедиями, достижениями, надеждами. С их выдавливанием из себя раба.
    С преодолением обстоятельств и самих себя.

    А время лишь условно делится на периоды.
    Есть просто Время.И в каждой его точке есть всё.

  • Г. Салтуп

    Хороший текст. Отличный пример для многих. Спасибо!

  • Aлексей Kонкка

    В смысле что не переживет — государство? Так такое государство уже и не переживет, это точно. А вторая серия уже началась) Я имею в виду вторую серию того, что было недоделано в прошлый раз. И думаю, что в этот раз придется доделать.

    А Вы считаете, что есть повод сомневаться в честности Быкова, Парфенова, Навального и пр. «новых гражданских фигур»?

  • Юрий Сидоров

    Боюсь, Алексей, что второй серии, как Вы выражаетесь, наша страна не переживет. Серию-то надо делать чистыми руками, честными людьми. Пока о них мне ничего не известно… А Вам? И все равно утверждаю: что было — то было. Изменить историю нельзя! На ней учиться надо. УЧИТЬСЯ! Почитайте Ломоносова.

  • Aлексей Kонкка

    Но поменять — да, 2011 год по всему миру характерен именно желанием поменять. Это вообще-то закон диалектики. Рано или поздно все меняется… только не обязательно кардинально. На рубеже 1980-1990-х тоже было желание все поменять. Будем считать, что то была первая серия, сейчас наступает вторая…

  • Aлексей Kонкка

    Думается, что «хулить историю» и есть призыв ее поменять, в том числе и «сегодняшнее скотское положение». Вспомните советских диссидентов: они как раз с точки зрения властей «хулили историю», то есть имели свое, отличное от официальной пропагады мнение. За что и сидели в тюрьмах.

    Все правильно у Юрия Сидорова, только вот сегодняшнее положение зависит как раз от этой самой истории.

  • Юрий Сидоров

    Больше всего хочется изменить сегодняшний день, а уж историю изменить нельзя. Ее нам Бог дал, как писал Пушкин, который ни за что на свете ее поменять не хотел (письмо к Чаадаеву). В «цивилизованных» странах Европы история была более кровавой (возьмите Англию, хотя бы), но там не проклинают ее каждый день, а чтут и учатся на ее ошибках. А без служб гос. безопасности там тоже не обходятся. Мы потому, может, и топчемся на месте, что все историю хулим. А менять надо сегодняшнее наше скотское положение. Извините, если кому-то мои мысли не понравятся.

  • Aлексей Kонкка

    «Чтобы это никогда не повторилось. Если люди знают правду, повторить это можно, но гораздо труднее».

    Да, золотые слова! Но сколько надо иметь упорства и смелости (ведь дело-то имеешь с КГБ, а взрощенный ими же генетический страх ведь и сейчас действует), чтобы просто прочитать о судьбе родственника…

  • Юлия Свинцова

    Поздно. Я опоздала многое сделать.

    Не съездила в Пятигорск, не купила бабушке Муре цветной телевизор, даже не сфотографировала её тогда, не записала на магнитофон её голос.

    Девочка умерла.
    Я отсчитывала — вот я живу пять, десять лет без мамы, вот я живу без неё столько,сколько жила с ней.А вот уже больше без неё. В этом году я стала её старше. Мне казалось, я эту цифру не переступлю, и этот год мне тяжело дался.

    Когда я переписывала в КГБ адрес из дела, казалось немыслимым, и ожидаемым, что я найду ещё одну свою бабушку.
    Я тогда сказала, что если найду Людмилу Павловну, значит, Бог есть, и моя мама всё видит и помогает мне или через меня узнаёт то, что при жизни она не могла сделать.

    В свои шестнадцать — семнадцать я поняла главное, пока человек жив — многое, почти всё можно исправить. Главное,чтобы он был жив.

    я и сейчас не всегда и не везде успеваю, но ещё больше тороплюсь успеть.

    А вам спасибо большое — за со-чувствие!
    Им было бы приятно, что кто-то помнит о них.

  • Т. Шестова

    Хочется немедленно попасть в то время, чтобы что-то сделать: объяснить девочке, что на самом деле мачеха ее не бросила, помчаться в Пятигорск к Людмиле Павловне, чтобы застать ее живой… А больше всего хочется изменить нашу кровавую, беспощадную к человеку историю.