Конкурс короткого рассказа «Сестра таланта»

Ошибка

sestra_ logotipУ меня болят колени. Врачи говорят, что это артрит или нарушение кровообращения, а может ещё что. Но мне кажется, все от того, что скоро мне стукнет 75, в честь чего колени решили болеть и днем и ночью. Потому при ходьбе я стараюсь их почти не сгибать. Наверное, со стороны это смотрится ужасно смешно. Именно так: ужасно и смешно.

Мы собираемся в магазин с утра пораньше. Завтра должны нагрянуть дочь с внуками, несколько старых, буквально-таки очень старых друзей. Юбилей как-никак! Мы забьем холодильник до отказа так, чтобы дверь его закрывалась с трудом. Мы начнем готовить с вечера, утром продолжим. Мы непременно будем хороши собой. И мы станем улыбаться, даже если с началом нового дня первым делом пожалеем о том, что он случился. Раньше мы называли это ханжеством, теперь мужеством. Мы – это я и моя жена.

 

Мы познакомились с ней в институте. Планомерно перешли от дружбы к любви. И, как говорится, закрутилось. В том же институте я остался преподавать русский язык – находить и исправлять ошибки. Одни и те же ошибки. Всю жизнь.

 

Как и пятьдесят лет назад она собирается дольше меня, то и дело забывая что-то. Не сказав и слова, я вышел на улицу пораньше, первым, чтобы избежать ругани. Мы так всегда делаем.

 

Денек сегодня выдался погожий, ласковый. Солнце с низкого неба лезет прямо в глаза. Но я все равно запаковался, как полагается. И, не успев отойти от дома на десять шагов, пожалел об этом, потому как сразу же засмердел. «Надо же, я дожил ещё до одной весны», – подумал я, как только запах моего поношенного тела ударил в ноздри. И короткая радость сменила привычную досаду.

 

С дерев, с пологих крыш, по фасадам разводами сходит вода. На верхушке тополя ремонтирует свое гнездо знакомый нам аист, вернувшийся с зимовки. Размалеванную будку трансформатора облепило шумное воронье. Под ногами клокочет и шевелится оттаявшая земля. Грязевые лужи с остатками снега латают дыры в асфальте. Мир нагревается потихоньку. Мир занят собственным бытом, а я, словно забытый хозяевами гость в большом и теплом, но чужом доме, вдруг растеряно застываю на месте и, глядя на окно нашей кухни, думаю лишь об одном:

 

«С той ли женщиной я провел всю свою жизнь? Что если вся моя жизнь – это ошибка? Один неправильный выбор! Или и здесь я ошибаюсь?».

 

Наконец, она выходит. Я нелепо улыбаюсь ей, будто в оправдание, боясь того, что она могла прочитать мои мысли, а такое, поверьте, случается порой. И мы идем. Медленно. Никуда не спеша. Не проронив и слова.

 

Я сижу на скамейке напротив стройной шеренги касс супермаркета и растираю проклятую коленку. Жена отправилась воевать с крошечными ценниками, а я жду её здесь. Пройти все ряды этого огромного ангара, набитого едой, что инкубатор яйцами, я уже не в состоянии. Особенно моральном. Рядом усаживается очаровательная дама. С нескрываемой нежностью она занимается своим внуком, пока его родители увлечены покупками. На вид ей не больше 60. Да, когда тебе под 80, ты заглядываешься на шестидесятилетних. Мне думается, что я мог бы быть сейчас с ней, если бы судьба распорядилась иначе – балуюсь, фантазирую. Вижу, как мы гуляем, обнимаемся, спорим, будучи юнцами. Картины рисуются очень легко, если нечто подобное ты уже проходил. Голову терзает одна дурацкая мысль: с той ли женщиной я прожил всю свою жизнь?

 

Перевожу взор на молодую парочку. Они, не стесняясь, тискают друг друга, украдкой целуются, держатся за руки, сцепившись пальцами, без тени смущения. Ловят мой взгляд и отстраняются друг от друга. Думают, я их порицаю. Как они ошибаются!

 

Мы с женой не держали друг друга за руки на людях уже много лет. Знаете, с возрастом становится как-то неловко. Не знаю уж отчего. Словно нам вновь по пятнадцать и держаться за руки нестрашно лишь в подворотнях, там, где нас никто не видит.

 

Просыпается память. Я вижу нас молодыми. Наспех пробегаюсь по всем затертым кадрам в своем костяном хранилище. Думается, что мы жили, как и полагается, как-то нерасторопно. Вслепую, что ли, полагаясь на случай. Ошибались. Осуждали других, за то, что потом совершали сами. Иногда были счастливы. В общем, прожили такую же жизнь, что и все. Но все могло быть совершенно по-другому, ведь так? Она возвращается.

 

– Вставай. Пошли! – вот и все, что она говорит мне, как всегда в последнее время, чуть раздраженным тоном. Последнее время – это лет пять, чтоб вы знали. А потом начинает что-то бубнить про сыр, мол, не нашла своей любимой марки и вообще, что сыр стал нынче совсем не тот.

 

Мы выходим из магазина. Она продолжает ворчать. Боль в левом колене простреливает вверх по ноге до самого паха и застревает там жалом. Но я думаю лишь об одном: «С той ли женщиной я прожил всю свою жизнь?».

 

Солнце слепит мой взор. Не унимается боль. Вместе они выбивают пару крохотных никому не заметных слезинок из моих глаз. Приходится их закрыть. Я иду в темноте. Крадусь на ощупь. Шаркаю ногами, совсем не отрывая стоп от земли. Потею, злюсь на себя, боюсь упасть, почти кричу внутри!

 

И тут несмело, как в первый раз.

Она берет меня за руку.

  • Нина Писарчик

    Вот, сдаётся мне, что от имени старика пишет молодой человек! Потому что плохо знает, о чём пишет. С психологом или врачом-геронтологом следовало бы посоветоваться. Литературку посмотреть специальную.
    Дело в том, что «старым» ощущает себя чаще именно молодой человек: «Мне уже сорок, какой ужас, жизнь мимо прошла!». Есть даже шутливое тестирование: «Если тебе кажется, что ты ещё молодой, значит, ты уже старый».
    » Врачи говорят, что это артрит или нарушение кровообращения, а может ещё что» — поверьте, к семидесяти пяти диагнозы уже поставлены, тем более, речь зашла о врачах. Колени при хотьбе не сгибают манекенщицы. «Ужасно и смешно» — это когда ходят на полусогнутых.
    «…если с началом нового дня первым делом пожалеем о том, что он случился» — это психология молодого человека, у которого «всё впереди». Старым свойственно дорожить каждым днём, в старости люди цепляются за жизнь.
    «…запах моего поношенного тела» — старики не потеют, как молодые.
    «Да, когда тебе под 80, ты заглядываешься на шестидесятилетних… Вижу, как мы гуляем, обнимаемся, спорим, будучи юнцами»… Герой, точнее, автор, забывает, что при разнице в пятнадцать лет «юнцами» одновременно быть невозможно. Ему двадцать — ей пять лет, ей двадцать — ему тридцать пять!
    «С той ли женщиной я прожил всю свою жизнь?» — подобные кризисы самоидентичности любой мужчина переживает, и не раз. Но если он до семидесяти пяти лет остаётся с одной женщиной, вряд ли именно сейчас возникнет такой вопрос, без всякого видимого повода, к тому же.
    Считаю, что автор взялся за неподъёмную для него тему, не пережив её изнутри — в этом неудача рассказа.

  • Знаете, я примерно угадываю тему рассказа и пролистываю его, если мне эта тема не нравится.
    Тема старикашечьей любви до гроба мне не нравится.
    Жить с одним и тем же человеком — скучно и неприятно.
    В конечном итоге любви не остается, а остается только приспособление и симбиоз, когда ты миришься с изъянами другого человека только потому, что тот в ответ мирится с твоими изъянами.
    Это как-то мерзко, что ли. Все эти седые старики и старушки, которые проходят взявшись за руку в парке мимо двух главных молодых героев фильма, — это все уродливые мелодраматичные романтические сцены.
    Я считаю, что любовь не должна длиться до конца жизни.
    Самый прекрасный конец — это расставание, чтобы чувства не умерли от того, что стали рутиной.
    Лучше всего, когда влюбленные умирают молодыми. Шекспир это знал)))

    Вы же не думаете, что я, молодой человек, еще не женатый, буду читать про дряхлых стариков и любовь до гроба?
    Целевая аудитория этого рассказа стремится К НУЛЮ — вот что я хочу сказать.
    А целевая аудитория — это альфа и омега хорошего рассказа. Я так считаю.
    Потому что если автор пишет текст для инопланетян с Альфацентавры — расстреляйте такого автора.
    Я хочу сказать, что обсуждать достоинства или недостатки рассказа, тема и персонажи которого ИЗНАЧАЛЬНО никому не интересны, — увольте лучше меня.

    • Нина Писарчик

      «…целевая аудитория — это альфа и омега хорошего рассказа. Я так считаю».
      Наверное, Л. Толстой, приступая к «Войне и миру», раздумывал о «целевой аудитории».
      Может, возьмём за правило ставить отметки на своих опусах: «Для Игоря Усимова», «Не для Игоря Усимова»? Чтобы не нарываться!..