Литература

На седьмом небе

 
{hsimage|Леонид Авксентьев на вечере в Национальном театре ||||} Четыре года назад я отмечала день своего рождения в Петербурге с другом студенческих лет Валентином Мультатули, ныне профессором риторики, знатоком и переводчиком французской поэзии.
 
— Валя, мне сегодня исполнилось 77 лет, я родилась в июле, нынче 2007 год. Четыре семерки. Подари мне еще одну. Я люблю нечетные цифры.
 
— Легко! — мгновенно ответил он. — Ты всегда жила на седьмом небе.
 
Про это седьмое небо я вспомнила на встрече с  поэтом Леонидом  Авксентьевым, которая проходила недавно в Национальном театре. Вот уж кто истинный небожитель!

Сразу скажу, что вечер, организованный Карельской  республиканской библиотекой для слепых, был в высшей степени хорош. Зал театр был переполнен и дышал любовью. Взаимной.

Жизнь Авксентьева — подвиг, его поэзия  светоносна. Его юмор непобедим. А самоирония позволяет ему преодолевать казалось бы непреодолимое.

В 15 лет Леонид потерял зрение (ошибка врача!). Можно было уйти в себя, в беспросветность, а он взял курс на преодоление. Мощно при том. Учился и одновременно работал. Занялся парашютным спортом. Помню, как я в свои 17 лет все ходила вокруг и около парашютной вышки, которая была в Петрозаводске недалеко от устья Лососинки А Леонид слепым совершил прыжок с самолета на парашюте.

Стал писать стихи. Очень искренние и очень светлые.

Я когда-то на черный день
В потайной уголок души
Отложил: как цветет сирень,
Васильковую синь во ржи,
Пузырящийся в лужах дождь
И одну ночную грозу,
И пунцовой калины гроздь,
Над кувшинкою стрекозу.
Звездопад на медовый Спас,
Журавлиный клин в вышине,
Все, что радовать может глаз,
Отложить захотелось мне…

Солнечная река детства, его любимая Олонка, поит его родниковой водой по сей день. Леонид вобрал в себя все краски родной природы. Всю гамму чувств. Прекрасны его стихи, посвященные маме. И жене, с которой прожито 40 счастливых лет.

Три причала моих, три родных огонька,
На ночном берегу словно три маяка,
Пусть крутая волна и вода холодна,
Греют душу мою – дочка, сын и жена.
Сын – надежда и боль,
Дочь – неясная грусть,
А жена – воздух мой, без нее задохнусь

Если светят они, то беда не страшна.
Три моих светлячка – дочка, сын и жена.

Необъятный мир со всеми его катаклизмами вмещает его сердце.

Последняя секунда декабря
Упала в звон курантов и бокалов,
И развернувшись плавно и устало,
Уже на новый круг спешит Земля.
Стараясь, чтоб не расплескать моря,
Гор не встряхнуть с покатых полушарий,
Скользит планета – голубой наш шарик
По глянцевым листам календаря.

Жить так полнокровно, обладать таким кругозором и, повторюсь, таким чувством юмора немногим дано.

 
Я отправляю всех к его новой книге стихов — «Берег поздней любви» и к первой книге прозы «Куда уходят сны». Однако не могу не привести здесь стихотворение "Прыжок с парашютом", когда-то меня поразившее:
 
Пять шагов до открытой двери самолета.
Мне их надо пройти, но пропала охота.
И зачем согласился на эту забаву?
Я бреду как в бреду, будто кролик  к удаву.

Шум мотора все громче, он вес нарастает.
Или это так сердце мое громыхает?
Но вот я на пороге, шлепок по плечу.
И, о небо, о Боги, куда-то лечу…

Или, может быть, мне только кажется это.
Я завис, а навстречу мне мчится планета.
И теперь с ней никак мне нельзя разминуться,
Если все это сон, то скорей бы проснуться.

Но чему там инструктор меня обучал?
Восходящий поток кулаки жмет к плечам,
Локти чуть развернуть и прижать  их к бокам,
Все не так уж и плохо выходит пока.

Жизнь, была ты прекрасна, была хороша.
Пятки вместе, ведь в них поселилась душа.
Как на этой земле хорошо было мне,
Так, теперь посильнее прогнуться в спине.

Ну, а голову надо слегка запрокинуть,
Вот в таком положении дозволено сгинуть.
Ветра свист все сильней, все труднее дышать.
Высота три пятьсот, надо падать и ждать.

Наконец наверху долгожданный хлопок.
Вслед за ним грубоватый за плечи рывок.
Надо мной, как цветок, парашют распустился.
Тишина… и куда-то весь страх испарился.

До чего же приятно на стропах качаться,
Любоваться землей и собой восхищаться.
То я камнем летел, то парю, словно птица.
Да! Теперь уж, действительно, есть чем гордиться.

Ну, а после того, как прошло приземленье,
Я стоял на траве, принимал поздравленья.
Неожиданно новый шлепок по плечу –
Мой инструктор: «Еще полетишь?» — «Полечу!»

На стихи Авксентьева пели песни. Ему дарили цветы. Его поздравляли люди разных возрастов и профессий. Мощно прозвучал финал, когда зал вместе с солистом Сергеем Гоноболевым запел песню «Пацаны шестидесятых».  Эти стихи написаны уже потерявшим зрение человеком.

Пацаны шестидесятых лет
Верхолазы с дровяной сарайки,
Вы вспорхнули воробьиной стайкой,
Стал для вас двором весь белый свет.
А ведь был по три копейки квас,
В даль звала железная дорога,
Жаль встречали зайцев без восторга
Мамы с участковым всякий раз.
Двор был полон радости и бед
Мяч штрафной и звон разбитых стекол,
Дворник дядя Федя только охал –
Гол влетал в родительский бюджет.
Каждого своя судьба вела –
Кто-то стал владельцем ресторана,
Кто-то носит в легких пыль Афгана,
А кого в Европе ждут дела.
Кто шагнул на зону, кто во власть,
Но встречаясь, при любой раскладке –
как дела, старик? – Да все в порядке. —
 А как жизнь? — Да в общем удалась.

{hsimage|Леонид Авксентьев  (слева) на Цветаевском костре ||||} Жизнь Леонида Авксентьева, безусловно, удалась.

Господи! Душа сбылась!
Умысел Твой самый тайный.
.. — сказала бы Цветаева.

Каждый год я вижу, как Оленька, жена Леонида, ведет его на Цветаевский костер. Всякий раз мне жаль, что он не видит, как она хороша. Но зато она, как и все мы, видит, как прекрасен он, читающий очередное посвящение Марине Цветаевой

Наше лето коротко и быстро
Словно проблеск солнца в янтаре.
Гаснут на углях, мерцая, искры,
Догорает август на костре.

Догорает месяц ливней звездных,
Поздних поцелуев, поздних роз.
Месяц ее жизни самый поздний,
Дальше лишь елабужский погост.

К вечеру погас костер Марины,
Но, вобрав в себя его тепло,
Жарко тлеют ягоды рябины.
Август. Тридцать первое число.

 
{hsimage|В роли Дон Кихота. В роли Дульсинеи Ольга Арифметикова ||||} На юбилейном вечере Авксентьева среди многих выступавших был Василий Сергеевич Серебров, руководивший народным театром в клубе железнодорожников. Одним из актеров его был Леонид. Театр ставил «Дон Кихота» Сервантеса. И роль знаменитого идальго играл Авксентьев! Ну, конечно, кому же еще его играть, как не поэту и мечтателю!

А теперь представьте: слепой Дон Кихот совершает прыжок с самолета на парашюте! Аналога вы нигде не отыщите. Закончу словами Ивана Тургенева «Когда переведутся Дон Кихоты, пусть закроется книга Истории. В ней нечего будет читать!».

 
Фото из архивов Леонида Авксентьева, редакции "Лицея" и с сайта правительства РК
 
 
 
 
  • Александр Бушковский

    Спасибо, Наталья Васильевна! Стихи, личность поэта и Ваш рассказ об этом, всё глубоко задело.

  • Ольга Журина

    Наталья Васильевна, спасибо за вдохновляющий материал! Самое ценное в нем для меня — образ личности. Судьба Авксентьева очередной раз показывает, что человек может сделать свою жизнь насыщенной и полнокровной при любых обстоятельствах. Под талантом, как правило, понимают одаренность в какой-либо узкой области. Надо бы ввести понятие «талант жизни». Такие, как Авксентьев, умеют найти дорогу на Седьмое Небо и протаптывают ее для других.

  • Сергей Аркавин

    С теплом вспоминаю этот вечер: Леонид, взволнованный, но не теряющий своей искренности, артистичности и юмора; его друзья, соратники, коллеги, поклонники; его Ольга; особая атмосфера, настоянная на любви — без любви такой не бывает. И самое главное — стихи поэта Леонида Авксентьева.

  • Борис Мансуров

    Право, браво!
    За яркие и ясные слова о поэзии
    всевидящего и сшушающего окружающий мир
    человека.Шум дождя…Шепот губ дорогих…
    Соль-мажорное соло на саксе…
    И тихий, на два голоса романс…
    И потрясает цветовая гамма, бдистающая в стихах Леонида.
    Его «Берег поздней любви» говорит о молодом, очарованном сердце поэта.
    С поклоном. Б.М.

  • Светлана Захарченко

    «Ни слова выдумки из уст феи, — подумалось после прочтения статьи Натальи Васильевны, которая, как всегда, уловила тонкую нить существующего для многих в прошлом парашютика детства, который летает только в пространстве любви.