Литература

Поэт России

Евгений Евтушенко. Фото с сайта www.staroeradio.ru

На смерть Евгения Евтушенко

Сегодня девятый день со дня смерти Евгения Евтушенко. Поэт будет похоронен 11 апреля в Переделкино

«Мы все, кто любит русскую литературу, переживаем его смерть как потерю близкого по духу человека».

Поэт в России больше, чем поэт.

Евгений Евтушенко

 

Много лет тому назад, в 1970-х, мы с моей женой Ириной слушали в узком салонном кругу, как Белла Ахмадулина читала своё новое стихотворение:

 

Наскучило уже, да и некстати

о знаменитом друге рассуждать.

Не проще ль в деревенской благодати

бесхитростно писать слова в тетрадь –

 

при бабочках и при окне открытом,

пока темно и дети спать легли…

О чем, бишь? Да о друге знаменитом,

Свирепей дружбы в мире нет любви.

 

Весь вечер спор, а вам еще не вдоволь,

и все о нем и все в укор ему.

Любовь моя – вот мой туманный довод.

Я не учена вашему уму.

 

Когда б досель была я молодая,

все б спорила до расцветанья щек.

А слава что? Она – молва худая,

но это тем, кто славен, не упрек.

 

О грешной славе рассуждайте сами,

а я ленюсь, я молча посижу.

Но, чтоб вовек не согласиться с вами,

что сделать мне? Я сон вам расскажу.

 

Зачем он был так грозно вероятен?

Тому назад лет пять уже иль шесть

приснилось мне, что входит мой приятель

и говорит: – Страшись. Дурная весть.

 

– О нем? – О нем.– И дик и слабоумен

стал разум. Сердце прервалось во мне.

Вошедший строго возвестил: – Он умер.

А ты держись. Иди к его жене.–

 

 

Глаза жены серебряного цвета:

зрачок ума и сумрак голубой.

Во славу знаменитого поэта

мой смертный крик вознесся над землей.

 

Домашние сбежались. Ночь крепчала.

Мелькнул сквозняк и погубил свечу.

Мой сон прошел, а я еще кричала.

Проходит жизнь, а я еще кричу.

 

О, путь моим необратимым прахом

приснюсь себе иль стану наяву –

не дай мне бог моих друзей оплакать!

Все остальное я переживу.

 

Что мне до тех, кто правы и сердиты?

Он жив – и только. Нет за ним вины.

Я воспою его. А вы судите.

Вам по ночам другие снятся сны.

Белла Ахмадулина. Фото с сайта blog.rgub.ru
Белла Ахмадулина

Стихотворение и то, как Белла Ахмадулина задумчиво-напевно читала его, — всё нам понравилось, но тогда все мы были ещё молоды и слышать о том, что Белле приснилась смерть «знаменитого друга», казалось странным. Она была первой из четырёх жен Евтушенко, когда они оба были ещё юными. И конечно, он мог сниться ей. Но нам такое не снилось. Все мы просто с живым интересом читали стихи Евтушенко, следили за его беспокойным творческим ростом.

Но вот прошло более 40 лет, и уже давно не стало самой Беллы, но свершился тот её сон — умер знаменитый «Евтух», как звали его между собой друзья.

Я был мало знаком с ним, две-три короткие встречи. Последняя случилась уже в Нью Йорке, в конце 1990-х: мы случайно встретились лицом к лицу, бегая утром для зарядки в Центральном парке. На ходу он только сказал, что Нью Йорк ему нравится, но это не настоящая Америка, а настоящая, исконная — это в штате Оклахома, в небольшом городе Талса (Tulsa). Там он поселился и преподавал русскую литературу в местном университете. У меня было на языке спросить, зачем ему жить не в России, а в Америке, но я постеснялся.  (Сам я эмигрировал вынужденно, от глубокой обиды — коммунисты выжили меня, не члена их партии, с работы заведующего кафедрой хирургии. Но я понимал, что Евтушенко из России никто не выживал).

В прежние годы, в Москве, у нас с ним было много общих приятелей: писатели и поэты, в их числе шестидесятники, его ближайшее окружение. Их прозвали так, потому что в 1960-е годы они своим творчеством и активностью возрождали общественное мнение советских людей, подавленных длительной диктатурой коммунистов. Евтушенко был несомненный глава шестидесятников — по своему бурному темпераменту и по большой стихотворной продуктивности стихов-протестов против ошибок старого и нового режима. Он символизировал культурный рассвет и новое направление поэзии, как Василий Аксёнов символизировал новое направление прозы и был за это выслан.

Евгений Евтушенко ярче всех выразил своим творчеством короткий период хрущёвской весны, когда Россия и советские республики переживали пробуждение от морального гнёта сталинизма. Тогда впервые стали появляться литературные произведения, клеймившие трагические ошибки прошлого. И как невероятное чудо шестидесятники добились, чтобы власть впервые разрешила молодым поэтам читать нецензурированные стихи в переполненных залах и даже на стадионах.

Слушать их приходили тысячные толпы, особенно молодёжь, у которой были смешанные чувства — непонимание прошлого и недоверие к будущему. Молодёжь бурно реагировала на выступления поэтов и была в восторге, что им впервые разрешили принародно выражать свои чувства. Стихи Евтушенко, и других тоже, но особенно его стихи, возбуждали их гражданское чувство. Цитаты из его стихов и рассказы о нём самом распространялись далеко за пределами круга поклонников литературы.

Шестидесятников всё больше печатали в газетах и журналах, новый журнал «Юность» стал их трибуной. Это тоже было невиданным делом. Я не ходил слушать их на стадионы, но много читал в журналах. И тогда же я слышал от наших общих с Евтушенко знакомых рассказы о нём — то восхищённые, то удивлённые, то осуждающие. Так разноречиво воспринимают только яркую личность.

Беллла точно написала в своём стихотворении:

Весь вечер спор, а вам еще не вдоволь,

и все о нем и все в укор ему.

 

Евтушенко сам написал в стихотворении «Наследники Сталина»:

Велела не быть успокоенным Родина мне.
Пусть мне говорят: «Успокойся…» — спокойным я быть не сумею.

 

Благодаря своему поэтическому темпераменту он «не сумел быть спокойным» и десятилетиями был на языке у всех, приобрёл всенародную славу. Его строчки цитировали в разговорах, его стихи вырезали из газет и собирали. Девушки млели от восторга, если видели его — высокого, красивого, прекрасно одетого. Постепенно его стихи начали переводить на другие языки, и Евтушенко стал известен во всём читающем мире. Такой прижизненной известности до него не достигал ни один русский поэт.

 

* * *

Я был поклонником его темперамента, с интересом читал его стихи. Но его поэтическое мастерство я не всегда находил достаточно высоким: всё написанное было интересно, но хотелось, чтобы оно было ещё лучше написано. Многие его строчки казались мне недоработанными, как будто он не перечёркивал их по много раз, как делал Пушкин и почти все. Сам Евтушенко частично признавал этот недостаток, но оправдывался тем, что ему хотелось сказать слишком много. По определению выдающегося русского критика Виссариона Белинского, «поэт — это тот, кто переживает и стремится излить это в словах» (1835 год). Евтушенко всегда переживал и стремился излить это в словах, и нередко переполнял не всегда удачными словами свои стихи. По-моему, он грешил подбором приблизительных рифм.

В конце 1950-х годов я  жил и работал в Петрозаводске, там начали печатать мои стихи, и я помню, как иронизировал над такими рифмами молодой петрозаводский поэт Марат Тарасов. Он  приводил такой пример смысловых близнецов и поэтических несозвучий: «Конечно, так можно рифмовать «шофёр-педаль». И мы вместе смеялись. Впрочем, в этом мог быть свой почерк Евтушенко, как и многих других поэтов. Но русский язык так богат, что нетрудно находить более чёткие и верные рифмы. Я читал его стихи и думал: хорошая идея и яркие образы, но посидел бы он над ними ещё день-два, и получилась бы намного более высокая поэзия. Конечно, я не знал, что «через день-два» его обуревали новые идеи и образы — ему хотелось многое выразить.

Он был талантлив с самого начала. Вот пример его ранней образности и выразительности (наверное, мало кто помнит это стихотворение):

Море

«Москва — Сухуми» мчался через горы.
Уже о море были разговоры.
Уже в купе соседнем практиканты
оставили и шахматы и карты.

Курортники толпились в коридоре,
смотрели в окна: «Вскоре будет море!»
Одни, схватив товарищей за плечи,
свои припоминали с морем встречи.
А для меня в музеях и квартирах
оно висело в рамках под стеклом.
Его я видел только на картинах
и только лишь по книгам знал о нем.

И вновь соседей трогал я рукою,
и был в своих вопросах я упрям:
«Скажите, — скоро?.. А оно — какое?»
«Да погоди, сейчас увидишь сам…»
И вот — рывок,
и поезд — на просторе,
и сразу в мире нету ничего:
исчезло все вокруг — и только море,
затихло все, и только шум его…
Вдруг вспомнил я:
со мною так же было.
Да, это же вот чувство,
но сильней,
когда любовь уже звала, знобила,
а я по книгам только знал о ней.
Любовь за невниманье упрекая,
я приставал с расспросами к друзьям:
«Скажите, — скоро?… А она — какая?»
«Да погоди, еще узнаешь сам…»

И так же, как сейчас, в минуты эти,
когда от моря стало так синё,
исчезло все — и лишь она на свете,
затихло все —
и лишь слова ее…

 

Это написано в 1952 году, ему было только 19 лет.

 

* * *

Возможно, на стиле Евтушенко быстро сказалась привычка выступать перед большими аудиториями — выкрикивать строчки. Когда перед тобой сотни и даже тысячи слушателей, привлечь их интерес помогает выкрикивание того главного, что хочешь сказать. Это болезнь всех трибунов, в том числе и поэтических. Для большой аудитории не так важны рифмы, в возбуждённом напряжении слушания они даже не улавливают рифмы. Им не так важно мастерство отделки, им подавай образы и сравнения — они понятней, они их возбуждают и нравятся. Но поэзия — вся поэзия — создана была не для толпы, она должна восприниматься сугубо лично. Поэтому напечатанные те же самые стихи, что звучали на стадионе, теряют часть силы выкриков — с бумаги они уже не могут произвести на отдельного читателя такое же впечатление, как на толпу.

Это, конечно, моё сугубо личное мнение.

* * *

Вот самое знаменитое стихотворение Евтушенко (я сдвинул вместе некоторые раздельные строчки):

          

           Бабий Яр

Над Бабьим Яром памятников нет.

Крутой обрыв, как грубое надгробье.

Мне страшно. Мне сегодня столько лет,

как самому еврейскому народу.

 

Мне кажется сейчас — я иудей.

Вот я бреду по древнему Египту.

А вот я, на кресте распятый, гибну,

и до сих пор на мне — следы гвоздей.

Мне кажется, что Дрейфус — это я.

Мещанство — мой доносчик и судья.

Я за решеткой. Я попал в кольцо.

Затравленный, оплеванный, оболганный.

И дамочки с брюссельскими оборками,

визжа, зонтами тычут мне в лицо.

Мне кажется — я мальчик в Белостоке.

Кровь льется, растекаясь по полам.

Бесчинствуют вожди трактирной стойки

и пахнут водкой с луком пополам.

Я, сапогом отброшенный, бессилен.

Напрасно я погромщиков молю.

Под гогот: «Бей жидов, спасай Россию!» —

насилует лабазник мать мою.

О, русский мой народ! —

Я знаю — ты по сущности интернационален.

Но часто те, чьи руки нечисты,

твоим чистейшим именем бряцали.

Я знаю доброту твоей земли.

Как подло, что, и жилочкой не дрогнув,

антисемиты пышно нарекли

себя «Союзом русского народа»!

Мне кажется — я — это Анна Франк,

прозрачная, как веточка в апреле.

И я люблю. И мне не надо фраз.

Мне надо, чтоб друг в друга мы смотрели.

Как мало можно видеть, обонять!

Нельзя нам листьев, и нельзя нам неба.

Но можно очень много — это нежно

друг друга в темной комнате обнять.

Сюда идут? Не бойся — это гулы

самой весны — она сюда идет.

Иди ко мне. Дай мне скорее губы.

Ломают дверь? Нет — это ледоход…

Над Бабьим Яром шелест диких трав.

Деревья смотрят грозно, по-судейски.

Все молча здесь кричит, и, шапку сняв,

я чувствую, как медленно седею.

И сам я, как сплошной беззвучный крик,

над тысячами тысяч погребенных.

 

Я — каждый здесь расстрелянный старик,

Я- каждый здесь расстрелянный ребенок.

Ничто во мне про это не забудет!

«Интернационал» пусть прогремит,

когда навеки похоронен будет

последний на земле антисемит.

Еврейской крови нет в крови моей.

Но ненавистен злобой заскорузлой

я всем антисемитам, как еврей,

и потому —

я настоящий русский!

 

Это написано в 1961 году, Евтушенко всё ещё молодой, но уже вполне созревший поэт со своим лицом (у Есенина: «И кажется, по имени назвать / Меня в стихах любое может слово»). Евтушенко выработал «своё слово» , уже на своей вершине. Это стихотворение совсем не обязательно выкрикивать перед толпой, его даже лучше читать напечатанным. Тогда оно ясней и глубже задевает чувства.

Злые языки часто говорили про Евтушенко, что ему много «было позволено» советскими властями, за что других поэтов наказывали. Даже независимый в творчестве Иосиф Бродский сказал про него: «Он бросал камни только в том направлении, которое было официально санкционировано и определено». По-моему, это неоправданно некрасивое высказывание.

Ничего подобного официальному санкционированию в жизни и творчестве Евтушенко не было — он сам себе позволял, что хотел, и суровая советская власть не могла с ним справиться. Известно, что как-то раз Хрущёв сказал про непокорную власти старую писательницу Мариэтту Шагинян: «Горбатого могила исправит», на что Евтушенко мгновенно выкрикнул ему: «Хватит уже нас могилами исправлять!». И когда 21 августа 1968 года, было произведено вторжение советских войск в Чехословакию, чтобы подавить там стремление к свободе, Евтушенко уже 23 августа написал смелое стихотворение:

Танки идут по Праге…

Танки идут по правде…

 

* * *

История написания «Бабьего яра» — яркий пример поэтического совершенства и гражданской смелости Евтушенко. Он написал «Бабий яр» по зову души и совести, в укор антисемитизму власти и даже без надежды опубликовать его. Редактор «Литературной газеты» Косолапов проявил смелость, опубликовав стихотворение на свой страх и риск, и его сняли с работы за публикацию. На Евтушенко обрушились литературные враги-антисемиты, крупные писатели. В «Комсомольской правде» напечатали ответ поэта Маркова:

Какой ты настоящий русский,

Когда забыл про свой народ?…

… Душа, как брючки, стала узкой.

 

Но власть трогать Евтушенко не посмела — он был настолько популярен в народе, что приходилось смиряться перед ним. И после «Литературной газеты» стихотворение «Бабий яр» было переведено на все языки мира и обошло все страны. Оно  вдохновило композитора Дмитрия Шостаковича написать в 1963 году Тринадцатую симфонию, с голосовым цитированием самого Евтушенко. Это был яркий пример творческого единения опального композитора с непокорным поэтом. Власть тормозила исполнение симфонии, пугала тех, кто хотел участвовать, с трудом разрешила только три концерта.  Вся интеллигентная Москва стремилась попасть на исполнение этого синтеза музыки и стихов.  Евтушенко сидел среди оркестрантов и по сигналу дирижёра Кирилла Кондрашина встал и прочел несколько строк из стихотворения. Как настоящий опытный трибун, он выкрикивал строки абсолютно совершенно. Я был на одном из исполнений в Большом зале Московской консерватории и видел, какой восторг вызвали у публики музыка и стихи.

 

* * *

За долгую жизнь у Евгения Александровича было много творческих достижений. Все их даже трудно перечислить. Но одна из них — это создание «Антологии русской поэзии», 1999 года (вместе с Евгением Витковским). Это колоссальный труд!

В толстый том из 1056 страниц включены стихи 875 русских поэтов, без деления их на дореволюционную, советскую, эмигрантскую. Впервые русская поэзия представлена в этой антология с такой полнотой. Это труд и заслуга интеллекта Евгения Евтушенко.

Жизнь ему была дана долгая. Он пережил шестидесятников, глубоко страдал и переживал многое личное, потерял здоровье, лишился ноги, его сердце поддерживал вшитый в грудь дефибриллятор. Умер Евгений Александрович в возрасте 84 лет, уже давно тяжело больным. И по всему миру прозвучала грустная весть о его смерти. Он был поэт России, а поэт в России — больше чем поэт.

Мы все, кто любит русскую литературу, переживаем его смерть как потерю близкого по духу человека. Я вспоминаю строчки Беллы Ахмадулиной про её сон о Евгении Евтушенко, ещё живом:

 

Что мне до тех, кто правы и сердиты?

Он жив – и только. Нет за ним вины.

Я воспою его. А вы судите.

Вам по ночам другие снятся сны.

 

Апрель, 2017 год

vladimir-golyahovskiyОб авторе публикации. Читатели нашего журнала хорошо знакомы с Владимиром Юльевичем Голяховским. Его публикации регулярно появляются в «Лицее». Огромный интерес вызвала его документальная повесть о Майе Плисецкой «Нога балерины», публикации «Писательский пароход»,   «Старик Чуковский вас заметил…» и другие. 

Владимир Голяховский — советский и американский хирург-ортопед, учёный-медик и писатель. Свою профессиональную жизнь начинал в Петрозаводске.

В. Голяховский — автор многих известных книг автобиографического  и художественного характера. Им выпущено восемь детских книг стихов, которые он сам иллюстрировал.

  • гость

    Грустно, Евгений Александрович… Радостно только, что видела Вас прошлым летом.
    Великий человек. Талантливый, искренний, тёплый, дарящий радость. Удивительно доброжелательный, незаносчивый, артистичный. Его хотелось слушать.

  • Владимир Лененко

    Я не был на похоронах (по просьбе семьи они были в узком кругу), но спустя несколько часов съездил в Переделкино. Все уже было убрано и людей, кроме нескольких человек, не было. Но венок от петрозаводчан был, так что вы как бы присутствовали… Спасибо!

    P.S. Белый столбик — могила Пастернака, груда венков чуть дальше — могила Евтушенко.
    https://uploads.disquscdn.com/images/4de816803a2837fd3285a486f8199b9177f286dc9341a467f9cb0816f92c9a05.jpg https://uploads.disquscdn.com/images/94a6dcff2785fd4b9056ab80a0604cb42841a12be4a400727632416e46a340a3.jpg
    https://uploads.disquscdn.com/images/735e29c295fea84fe3b386dfd9f7028f7b5727023f5e4c7679a62bbb3ddd9a4d.jpg https://uploads.disquscdn.com/images/d66dcf9c5dc4e1d916b9db69d494d4f5b5b32d00f393e0400b16cb4bfce1c0ba.jpg https://uploads.disquscdn.com/images/86661addc557d85d22b70ec73c6a38b7b466148f603a13045780960c377b5752.jpg

  • Белла Ахмадулина (10.4.1937–29.11.2010).
    https://youtu.be/9aBAXgv58tk

  • Элла Осипчук

    И ещё: спасибо за опубликование стихотворения «Море» юного 19-тилетнего поэта. 1952 год ( я ещё только родилась ), Сталин ещё жив. Всё это очень интересно. Ваша статья побудила и меня обозначить свои эмоции.

    #ЯЕВТУШЕНКОНЕУМРУ

    Он был российским баобабом,
    Огромным, мощным. Жил под градом
    Ударов молний, ливней, бурь,
    Вместил в себя и ум и дурь
    Своей страны, её народа.
    Не отдыхала в нём природа.

    «Быть иль не быть?»- вопрос не ставил.
    Пророс в Америку, оставил
    Там о себе заметный след
    И умер ( через тыщу лет ).

    Он был счастливый везунок.
    Толпились девушки у ног,
    Любили женщины постарше,
    Был каждый новый брак не страшен,
    Попутно народил детей.
    Он русский был и иудей,
    Испанец, негр, кто угодно,
    Дружил со всеми и не подло.

    Пытался душ разъединённость
    Соединить стихом. Влюблённость
    В него советского народа
    Понятна. Нам видна ПОРОДА,
    Обычай быстро откликаться
    И помогать, и оставаться
    При этом в собственной беде.
    Вот отличительность в судьбе.

    По космонавтам так не плачем,
    Как по поэтам. И судачим:
    На ком женился, с кем дружил,
    Как Родиною дорожил.
    Когда умрут — берёмся лихо
    Всё изучать. Неразбериха.
    Вдруг выяснятся все их тайны,
    Поступки были не случайны,
    Имело всё и смысл и цель.
    И закружится карусель.
    Толпа филологов, учёных
    Найдут в глубоких донцах тёмных
    И то, и сё, и компромат…
    А мы не верим! Так-то, брат.

    За антологию – СПАСИБО!
    За все лиричные мотивы,
    За ГЭС во Братске, стих чудной,
    За Бабий Яр – ПОКЛОН ЗЕМНОЙ.
    Лежи спокойно с Пастернаком,
    Пусть это будет добрым знаком.
    РОССИЯ БУДЕТ. ТОЧКА РУ.
    # ЯЕВТУШЕНКОНЕУМРУ

  • Элла Осипчук

    Очень интересная статья, очень искренняя, глубокая, уважительная. Спасибо автору, многое совпадает и с моим отношением к поэзии Евгения Александровича, Вы сумели сформулировать и объяснить мудро и спокойно. А мы можем только быть горды и счастливы, что жили в одну эпоху с таким человеком, что видели его, слышали его живую речь. Время отсеет всё мимолётное и не отшлифованное, останутся только значимые вещи. Он успел своим творчеством и жизнью отразить эпоху.