История

«Всегда будь честен, сын»

{hsimage|Гарри Лак. Май 2011 года ||||}        Гарри Лак — человек необыкновенной судьбы

XX век показал, что история против воли человека вовлекает его в свой водоворот. Кажется, что все происходящее не зависит от образа жизни или принимаемых решений. Все созданное когда-нибудь разрушается. Что же тогда остается  человеку?  В поисках ответа можно прочитать не один том, а можно услышать этот рассказ.  

"Я родился в 1925 в Риге. Мои родители были владельцами торговой фирмы. С первого дня моего рождения у меня была гувернантка Эльза, специалист с высшим образованием по воспитанию, и до 13 лет я получил полную дозу немецкого образования: немецкий язык, немецкая литература, немецкая детская энциклопедия и т.п. Все было по минутам расписано, я сам вставал, одевался, уходил в школу… Родителей я видел редко – иногда по воскресеньям, иногда вечером. Отец и мать у меня были традиционными евреями, и бар-мицва у меня была в центральной синагоге (которую фашисты сожгли с 2000 евреями в  1941 году), и я читал главу из Торы, и кантор был у нас дома – все, как полагается.
 
 
Эльза пробыла у нас до 1938 года, когда Гитлер стал призывать из Прибалтики немцев. И они все уехали, и Эльза в том числе. Это было словно первое предупреждение, означающее, что скоро все изменится. 17 июня 1940 года советские войска вступили в Латвию, а ночью 14 июня 1941 года в половине третьего нас разбудили стуком прикладов в дверь. Вошли пять вооруженных человек и приказали: «Вы арестованы и через двадцать минут должны быть в машине». Маме стало плохо. Все мечутся по квартире, не знают, что собирать. Один латыш, который нас арестовывал, шепнул отцу: «Теплые вещи берите». Когда мама пришла в себя, она сказала, чтобы расстелили большую простыню и туда собрали все, что могли, а мне – чтоб забрал в шкафу спрятанные драгоценности. Я их, не разбирая, пихнул в штаны – потом это все пошло на жизнь.
 
{hsimage|Гарри Лак. 1930-е годы ||||} За одну ночь 10 тысяч наиболее известных семей были вывезены из Риги. Эшелоны теплушек стояли под парами на товарной станции. Один уходит – подгоняют следующий. Мы оказались в теплушке, человек на 40, увидели стоящие там железные печки и поняли, что нас повезут очень далеко. Наша теплушка была где-то пятая или шестая с конца. Там были все: старики, маленькие дети – целые семьи, набито все битком. Вдруг слышим, как со скрежетом в вагонах открываются двери, и раздается крик: «Мужчины, выходите!» Всех вывели. Но когда подошли к нашему вагону и приказали выходить мужчинам, одна бойкая латышка сказала, что у нас мужчин уже увели. Видимо, они очень торопились и не стали проверять.
 
Во время «путешествия», а мы ехали месяц, стали пропускать эшелон за эшелоном с военными – тогда мы поняли, что началась война. Привезли нас в Красноярск, из Красноярска в Канск, там дальше на подводах еще 13 километров, и мы оказались в деревне Анцирь в колхозе имени Ворошилова. Поселили нас к какой-то старушке в покосившийся дом. После Риги, после газа, всех удобств цивилизации жить в одной комнате с телятами, овцами, курами… До этого я даже не знал, что такое туалет на улице, что такое баня по-черному. Отца взяли столбы ставить, тянуть электролинии. Там мы жили в относительном спокойствии. Не зная русского языка, я с сестрой Дорой (между нами 8 лет разница, она старшая) стали работать на сенокосе. Но трагедия была впереди – 9 декабря ночью пришли за отцом. Когда его уводили, он оглянулся на меня: «Сын, будь всегда честен!» Это его последние слова, которые я слышал…
Когда вскрылся Енисей, нас повезли в Туруханск, от Туруханска за 800 километров по Нижней Тунгуске в Туру – это водораздел между Леной и Енисеем, глухое Заполярье. Тура – столица эвенкийского национального округа. Туда сослали в свое время «кулаков» из Украины, настоящих мужиков, теперь там были уже их дети. Они в начале 30-х выстроили для себя барак – два ряда горбыля, а в середине опилки. Опилки, со временем осели. Нас вселили в этот барак, из которого их давным-давно выселили, так как жить там было невозможно: зимой стены промерзали. Нас поселили в одну комнатку 14 метров, перегороженную какими-то тряпками, с мамой и дочкой другой семьи. Значит, мама, сестра и я – в одной половине, печка посередине, а во второй половине – другие мать с дочкой, тоже евреи и тоже из Риги. Случилось так, что их отец и наш оказались в одном лагере.
Сестра пошла рыбачить в мужскую бригаду – девушка, владеющая пятью языками, с двумя высшими образованиями, окончившая консерваторию, с руками пианистки – на подледный лов рыбы! Еще в Анцире я зиму проходил в четвертый или пятый класс, немного стал уже читать по-русски, и мама хотела, чтобы я в Туре пошел в школу. Там я проучился всего три дня, и за мной пришли во время уроков два энкаведешника со штыками и вывели из класса, сказав, что таким, как я, учиться в советской школе не позволено. Меня поставили долбить вечную мерзлоту под какой-то котлован. Потом произошло какое-то чудо – меня взяли в мастерскую, я стал учеником бондаря – делал бочки. Потом меня заметил механик электростанции и взял к себе в помощники.
Но я понимал, что если меня не возьмут на фронт, – мы погибнем, и стал ходить в военкомат, но каждый раз одно и то же: «Таких, как ты, не берем!» И тут случилось самое неожиданное.
Зимой у нас с «большой землей» никакой связи не было, только два раза в месяц на лед Нижней Тунгуски садился самолет с почтой – это было событие, и весь поселок выходил его встречать. И вот в январе  1944 года из самолета выходит мужчина в ватнике, подпоясанный офицерским ремнем, на одной ноге и с двумя костылями. На ватнике у него буквально горит орден Красного Знамени. Кто он такой, никто не знал. Это оказался Зяма, сын наших соседей по комнате, с которыми мы жили. 28 июня  1941 года советские войска оставили Ригу, и он был мобилизован в Красную армию, защищал подступы к Ленинграду под Лугой, был тяжело ранен. Что за подвиг он совершил, я не знаю, но в 1941 году был награжден орденом Красного Знамени! Больше года он пролежал в госпитале, потом стал разыскивать мать с отцом и сестру. В своих поисках он дошел до Калинина. Калинин, у которого жена Екатерина сидела в лагере, сказал, что постарается помочь, чем сможет. И ему сообщили, где его мать и сестра, а где отец – нет. Он прилетел, и оказался в одной с нами комнате. Зашел разговор, что я хочу на фронт, хожу в военкомат. Он сказал моей маме: «Здесь ваш сын будет жить, а что будет с ним на войне не знает никто. Война – это страшно, посмотрите на меня». Мать ответила: «Пусть мой сын поступает, как сам хочет». Когда Зяма понял, что я серьезно хочу на фронт, он пошел со мной к военкому: «Что ты этого парня не можешь взять в армию? Он такой же еврей, как и я, такой же ссыльный, он знает немецкий язык, латышский, хорошо воспитан – что, такие люди не нужны в армии? Посмотри на меня». И меня призвали в Красную армию в качестве добровольца, но с направлением в Красноярск и дальше в разведывательную роту. Вместе со мной разрешили маме и сестре выехать из Туры. Когда мы плыли обратно по Енисею, уже как свободные люди – на теплоходе (туда – на барже), возвращался один генерал. У мамы последнее, что осталось – это швейцарские золотые часы отцовские с широким золотым браслетом, она продала их этому генералу, и мы на рынке в Красноярске закупили сухари, крупы, сахар, чай – почти полный мешок получился – и мы с Дорой поехали в 235-й лагерь к отцу. Лагерь огромный: десять лагпунктов, и в каждом по десять тысяч человек. Постучались, окошко открылось, Дора показывает фотографию отца, говорим, что десятый лагпункт (потом мы узнали, что это лагпункт, где уже «доходят»). Спрашиваем начальника: «Вы знаете такого?» «Нет, не знаю», – но посылку взял и посоветовал обратиться в Главное управление лагерей в Красноярске. На следующий день мы пошли в это Главное управление, где получили извещение о смерти отца, датированное 19 февраля, а был уже конец августа. Так что посылку взяли, заведомо зная, что человека уже нет.
Мама с Дорой поехали на Урал к маминому брату – он работал на военном заводе под Свердловском (у мамы в семье было четыре брата и две сестры, все они жили в Витебске. Один из братьев попал в 1937 году в НКВД, и маме удалось его выкупить за 10 тысяч лат золотом, и он с женой приехал в Ригу. Два брата погибли на фронте, четвертый оказался на Урале), а я попал в Омск в 324-й запасной полк, в разведшколу, где готовили разведчиков. Я все время боялся только одного, чтоб мандатные комиссии, а они были похуже медицинских, не выяснили кто я. Хотя медицинских я тоже боялся, потому что был «кожа, да кости». Последняя комиссия, когда мы уже получили английское обмундирование, 7 человек смотрят на меня и говорят: «Ну, куда его отправлять на фронт. Посмотрите – это же спичка с двумя ногами и руками!» А председателем комиссии была женщина, полковник медицинской службы. Она так пристально на меня смотрит и спрашивает: «Ты откуда прибыл?» Я отвечаю: «Из Красноярска». «И ты очень хочешь на фронт?» «Да». Она великолепно понимала: Красноярский край – это не простой край, это край ссыльных, арестованных, репрессированных. И она сказала комиссии: «Вот такие бывают сильнее, у них сила духа больше», дала мне добро, и я поехал на фронт".
10 марта Гарри Цалеловичу Лаку, автору этих строк, исполнилось 86 лет. О войне он до сих пор не любит вспоминать. Пройдя через боль и потери, Гарри обрел свое счастье в Петрозаводске. Здесь он встретил свою жену Надежду и нашел дело своей жизни, с 1947 года посвятив себя геологии. Гарри Лак рассказал нам о своей жизни, спустя одиннадцать лет после выхода книги, отрывки из которой приведены выше.
— Я ничего не скрываю о своей семье. Моя мать уехала в Израиль в 1955 году. Она была первой гражданкой Советского Союза, официально покинувшей страну. Ей было невыносимо жить в государстве, в котором немцы убили ее дочь, а русские мужа. На момент ее отъезда я получил ставку младшего научного сотрудника и поэтому волновался: вдруг отъезд матери повлияет на мою судьбу. Через две недели все было определено. Мне сказали продолжать работу.
В 1951 году я познакомился со своей Надеждой. И для нее и для меня это был второй брак. Я часто думаю, как два человека, родившихся в разных странах и семьях, могли встретить друг друга, и я думаю это от Бога. У нас разные характеры, но абсолютное одинаковое отношение к жизни. Мы никогда никому не завидовали, мы привыкли к трудностям. Мы уже 57 лет вместе и по-прежнему разговариваем с утра до вечера. Сейчас у нас уже две правнучки. В каждой семье бывают сложности. Но, когда есть такой человек как Надежда и есть возможность писать книги – жизнь прекрасна.
Меня часто спрашивают, что я считаю своей Родиной. Я не могу назвать родиной Латвию, потому что там расстреляли мою сестру. Я не могу назвать родиной Советский союз, потому что там погиб мой отец. Я рад, что в моей жизни есть Петрозаводск. Здесь я нашел жену и сына. Петрозаводск приютил меня. Теперь это мой родной город. Я мог бы, как и многие, переехать в Израиль или даже в Германию. (За освобождение Нойбранденбурга меня наградили серебряной медалью), но я унаследовал материнскую гордость. Если бы я уехал, то получал бы пособие как пострадавший от режима, будь то фашистского или советского. Но мне слово «пособие» неприятно. Я получаю пенсию, которую заслужил, проработав 40 лет в институте геологии.
 
После 2000-х было много разных неприятностей. В 2003 году я перенес инфаркт, затем сломал тазобедренный сустав. Врачи даже не говорили об операции, просто привезли домой, и сказали: встанет — хорошо. За то время, что я лежал, кости срослись таким образом, что одна нога стала короче другой на 10 сантиметров. Встать на ноги было нелегко. Сейчас я каждый день занимаюсь на велотренажере, проезжая по 10 километров. После этого были операции по удалению тромба из левой сонной артерии, операция по восстановлению зрения, онкология… . Но, несмотря на неприятности, жизнь продолжается и надо не падать духом. Я работаю над двумя книгами, печатаюсь в «Общинном вестнике». У меня было 7 операций и 7 переломов, а 7, говорят, счастливое число. Надо уметь радоваться тому, что имеешь.
…Сейчас есть много людей, называющих себя атеистами, они полагают, что мир возник без чьего-либо вмешательства. Жизнь слишком сложна и многообразна, чтобы возникнуть сама по себе. Даже ученые это признают. Я – фаталист. Когда на войне рядом с тобой гибнут люди, а ты остаешься жив, сложно не задуматься: "Почему ты? Я верю, что нечто определило мою судьбу".
…Что мы можем хотеть от нашей страны? Разве одним приказом можно все изменить? Мздоимство – это ее образ жизни. Иван III отправлял своих бояр на кормление, подразумевая «на взятках проживут», а что делал Меншиков при Петре I? Крепостное право во Франции было отменено в начале 15-го века, а в России только в 1861 году, но разве колхозники, у которых отбирали паспорта, это не крепостные? Есть скептики, которые полагают, что раньше было труднее. Но я, сын обеспеченных родителей, учился в латышской гимназии, и с нами учился сын уборщицы, которого гимназия обеспечивала учебниками и формой. А что сейчас?
Учебники истории переписываются. Сейчас уже никто ничего не знает. Но свою судьбу делает сам человек, и никого не надо винить в чем-то. Когда отца арестовали, он сказал мне на прощание: "Всегда будь честен, сын". И сейчас я говорю: "Нет таких ситуаций, из которых нельзя было бы выйти с честью".
* В публикации использованы отрывки из книги Гарри Лака "Во власти своей судьбы" (Гарри Лак "Во власти своей судьбы" Петрозаводск, 2000.) и материалы сайта http://www.jew.spb.ru/ami/A348/A348-041.html
 
Фото с Натальи Мешковой и с сайта http://www.sakharov-center.ru
  • Юлия Свинцова

    Читала со слезами на глазах и перехваченным горлом…
    «уметь радоваться тому, что имеешь» и «свою судьбу делает сам человек», только так можно жить на свете.