Главное, Дом актёра, Культура

Шалости без жалости

Сцена из спектакля "Шалости жизни". Фото Павла Олюшкина

О вызвавшей неоднозначную реакцию премьере Национального театра Карелии «Шалости жизни» по современным водевилям Виктора Ляпина 

Растерянная актриса областного театра мечется по гримерке сельского клуба. Она наряжена Клеопатрой. Она напряжена обстановкой. На ногах ее неудобные башмаки, попа ее потешно отставлена, за окном воют волки. Актриса встревожена. И тут пред нею возникает местный сторож Григорий. Он дарит ей цветы, рассказывает, что мечтал о ней всю жизнь, заставляет выпить самогона, съедает мухомор и всеми этими действиями вселяет в ее сердце любовь. Наутро Григорий оставляет спящую Клеопатру в гримерке, а сам поспешает к жене своей Клавдии. Сменщик Григория посылает обманутую женщину по холодку через лес на автобус. Она страдает. Зрители смеются. В Национальном театре Карелии премьера комедии.

Комедия называется «Шалости жизни». Поставил ее художественный руководитель театра Сергей Пронин по современным водевилям драматурга Виктора Ляпина. Спектакль вызвал неоднозначную реакцию как среди публики, так и среди самих артистов. Некоторые считают эту работу режиссера его самой большой творческой неудачей, некоторые же, напротив, весело смеются и поздравляют театр с оглушительным успехом. Кто-то из артистов стесняется выходить на сцену, а кто-то, наоборот, чувствует себя в этом материале вполне комфортно. В любом случае тут есть о чем поговорить.

 

Водевили Виктора Ляпина более всего напоминают старые добрые фельетоны, «нелицеприятно бичующие отдельные недостатки отдельных представителей нашего общества». Обманщиков, жуликов, тунеядцев, коварных мужчин и корыстных женщин. Эдакое сценическое воплощение киножурнала «Фитиль» или журнала «Крокодил». Это, если можно так выразиться, подборка оживших карикатур. А потому сама жанровая специфика этих историй предполагает при их сценическом воплощении определенный гротеск или, если хотите, даже клоунаду.

Видимо, именно по этому пути – по пути цирковой клоунской репризы – и решил пойти режиссер, разрабатывая концепцию спектакля. Людмила Исакова, играющая злополучную Клеопатру, семенящей походкой и нарочито увеличенным фрагментом тела походит на клоунессу из «Маски-шоу», а Дмитрий Иванов в роли коварного сторожа Григория и вовсе разыгрывает известный клоунский этюд. В его руках волшебным образом появляются все новые и новые букеты. А потом он по-эксгибиционистски распахивает свой длинный плащ, а под ним, алле-ап (эффект обманутого ожидания), он весь оказывается увешан цветами. Если добавить, что на нем ботинки с чрезмерно длинными и загнутыми кверху носами, то для полного соответствия образу Иванову не хватает лишь рыжего парика и красной нашлепки на нос.

Сцена из спектакля "Шалости жизни". Фото Павла Олюшкина

 

Кроме водевиля про сторожа и Клеопатру, режиссер отобрал для постановки еще три истории.

  • Про еще одного коварного искусителя чьи подлые планы разбиваются об опыт и бдительность матушки соблазняемой им жертвы.
  • Про фермера, выдающего себя за безрукого инвалида и обманным путем получающего от государства пособие по инвалидности.
  • Про то, как хитроумный муж стимулировал кулинарную и эротическую активность своей совсем было обленившейся жены.

Каждую новеллу соединяют комическими куплетами некие ангелы от театра. Они же постоянно присутствуют на сцене, являясь своеобразным связующим звеном между героям водевилей и зрительным залом.

Коварного искусителя номер 2 играет Андрей Горшков. Его герой проникает в квартиру к наивной девушке (Мария Востокова), обещает поехать с ней на Майами и начинает раздеваться. В пьесе гнусный развратник носит фамилию Беленький и снимает с себя пиджак и рубашку. В спектакле герой Горшкова оказывается грузином, носит кепку и снимает штаны. Иллюстрируя тем самым старинную поговорку «без штанов в шляпе». Делается это, по всей видимости, для усиления комического эффекта. И, действительно, часть зрительного зала искренне радуется при виде крупного усатого мужчины в кепке и длинных трусах в цветочек. Но настоящая радость ждет публику дальше, когда в роли веселой матушки перед ними окажется переодетый женщиной Вячеслав Поляков. Он будет легко вскакивать Горшкову на руки, просить отнести его в уборную и танцевать танго.

Сцена из спектакля "Шалости жизни". Фото Павла Олюшкина

 

Вообще, публика любит, когда мужчины комично изображают женщин. Многие помнят, сколь забавен был Олег Табаков в роли няньки в фильме про Мэри Поппинс или Юрий Стоянов в репризах «Городка». Понимая беспроигрышность этого приема, создатели «Шалостей» использовали его не один, а два раза, назначив на роль соседки Розы в последней новелле спектакля Александра Куйкку.

В этой истории некий железнодорожник, которого играет Сергей Лавренов, рассердился на свою супругу (Анни Кондракова) за то, что та плохо исполняет свои супружеские обязанности, и решил ее припугнуть. Для этого он распространил слух о своей измене. Супруга запаниковала и начала усилено кормить мужа борщом, стала ласковая, а потом от отчаянья и вовсе отравила любимого крысиным ядом, который в силу счастливого стечения обстоятельств оказался содой.

Сцена из спектакля "Шалости жизни". Фото Павла Олюшкина

 

Я ни в коем случае не хочу сказать, что пьесы такого содержания не должны идти в театре. Или что режиссеры не должны использовать такие незамысловатые приемы. Вовсе нет. Театр должен быть открыт и для высоких, и для низких жанров. В нем должно быть место и традиции, и эксперименту, и грубому гротеску, и тонкой иронии. Главное, чтобы любой производимый театром продукт был качественным.

Комедии подобные тем, которые отобрал для своего спектакля Сергей Пронин, могут очень хорошо смотреться при соблюдении хотя бы одного из следующих условий. 1) В комедии положений герои должны оказываться по-настоящему в смешных ситуациях. Они должны влипать в такие истории, которых публика еще не видывала. 2) Если же ситуации сами по себе недостаточно смешны, положение может спасти хороший, остроумный текст. 3) Если же и текст не выдающийся, спектакль может получиться благодаря режиссеру. Его нестандартным решениям, необычным ходам и оригинальным приемам. 4) И, наконец, спектакль может спасти хорошая игра актеров.

Однако, как мне кажется, в случае с «Шалостями жизни» все получилось слишком обыкновенно. Ситуации, предложенные драматургом, привычны, текст средний, режиссерские ходы предсказуемы, а актерская игра не более чем добротная. Впрочем, как я уже говорил, отношение к этому спектаклю у зрителей неоднозначное.

 

Восприятие юмора штука довольно субъективная. То, что одним людям кажется фееричным и уморительным, другие воспринимают как пошлость и безвкусицу. Не секрет, что для той части публики, которая относит себя к некоему образованному сегменту общества, фамилия Петросян давно уже превратилось в имя нарицательное. Петросян для них – это символ дурновкусия. А Мартиросян, наоборот, почему-то воплощает в себе качественный современный юмор. Порой очень трудно уловить, где проходит грань между пошлостью и изяществом. Почему невинная шутка про секс в «Кривом зеркале» многими будет восприниматься как нечто отвратительное, а жесткие маты Шнура и Псоя Короленко будут приводить продвинутых зрителей в эстетический восторг? Почему Жванецкий, Хазанов или Карцев никогда не выступали в «Аншлаге»? Почему на концерте Елены Воробей, куда злая судьба занесла меня однажды, я не встретил ни одного знакомого? Зал был полон, но весь он был наполнен людьми из какого-то другого, параллельного мира.

Все это я пишу, чтобы сказать: у нового спектакля Национального театра наверняка найдется свой зритель. Не исключено, что режиссер умышленно создавал «Шалости жизни» с расчетом именно на этого зрителя – зрителя «Аншлага», «Кривого зеркала», Сергея Дроботенко, Евгения Петросяна и других народных кумиров. И, может быть, они смогут увеличить сборы театра. В конце концов почему бы и нет.

Фото Павла Олюшкина, Национальный театр Карелии

  • Р Ч

    Мне вообще показалось, что эти «пьески» из журнала «Художественная самодеятельность» 50-60 годов. Потому, что в том тексте, который я видел, было выражение «кляузница гоминдановская» («Инвалид по жизни»). Кто сейчас знает, что такое Гоминьдан, насколько актуально для современного населения России это знание? М.б. автор таким образом хотел подчеркнуть возраст персонажа?
    П.С. Если бы Фукс написал «одни», то он бы написал и «другие». (Это я так, чтобы «дважды не вставать»)

  • Екатерина Алаева

    А нам спектакль понравился! Вот так! И знакомым нашим понравился. Мы, конечно, без театрального образования, уж извините! И всем, кто рядом с нами в зале сидел, он тоже понравился. Скрыть это было невозможно. И поэтому смеялись, и много аплодировали, и не отпускали артистов в финале. Это правда! И артисты все играли очень хорошо, с азартом. Некоторых мы даже сразу не узнали. А пела троица как забавно! И за это мы любим Национальный театр. Спектакль весёлый, озорной и добрый, дарит в конце надежду, от этого остаётся теплое чувство в душе. Спектакль призывает к любви. Разве это мало? И зачем критик пересказывает по-своему сюжеты? Ему непонятно почему людям нравиться? Или он глазам своим не верит? Может, он сидел где-то рядом с этим господином, который пишет про дурновкусие и позор? А главное, неприятно это читать, потому что получается обычный зритель — это какие-то тупые, пошлые людишки, то есть мы. Не надо так! Это не хорошо, не по-человечески. А жалеть зрителей не надо, вы себя пожалейте. Театру — спасибо. Придём ещё!

    • Гоша

      Да. И уральские пельмени многим нравятся.

  • Сергей

    Этот спектакль находиться за гранью дурновкусия. Позор для театра. Художник имеет право на ошибку и даже на провал. Но ради цели и идеи. Здесь нет ничего. Только пошлость. Жаль артистов и зрителей, которым продают это под видом театра.

  • Андрей Тюков

    Искусство можно рассматривать как трансгрессию запретов. А можно и не рассматривать, никто ничего не потеряет. Запретов любых: моральных, эстетических, социокультурных, etc. Если потребитель включён в процесс и сопереживает героям, то в финале его — зрителя, читателя, слушателя — ждёт катарсис и восстановление потрёпанной в сопереживаниях идентичности, своего рода второе рождение. Если же он не включён по каким-то причинам, то происходящее воспринимается как насилие и вызывает дискомфорт, а катарсис не происходит.
    Трансгрессируя запреты, искусство не уничтожает и не отменяет их, а лишь вытесняет на периферию сознания. Так, нормальный зритель, увидев на заднике соответствующий орган великого танцовщика, сначала испытывает дискомфорт (см. насилие), но стараниями профессиональных лицедеев и всего творческого коллектива дискомфорт и тревога уходят на задний план (см. задник), не мешая эстетическому насыщению, однако — внимание! — постоянно присутствуют в восприятии как дополнительный (оппозиционный?) элемент игры в рамках, скажем так, противосмыслия.
    Ощущение насилия над чувствами возникает также в тех случаях, когда предъявленные запреты уже были предварительно трансгрессированы самим потребителем, поэтому для него невозможны сопереживание и катарсис (какой к чёрту катарсис вызовет «осетрина второй свежести»? это будет уже не катарсис, а, деликатно выражаясь, отторжение…). Об этом и трактует автор, эстетически чуток.

    P. S. Фукс, как всегда, трансгрессирует Розенталя как хочет.
    «Спектакль вызвал неоднозначную реакцию как среди публики, так и среди самих артистов. Некоторые считают эту работу режиссера его самой большой творческой неудачей, некоторые же, напротив, весело смеются и поздравляют театр с оглушительным успехом.»
    Реакция «среди…» — это что-то новенькое, привычнее наблюдать «реакцию кого-то». Репетиция «некоторых» — это для пущей доходчивости? Почему бы не заменить вторых «некоторых» — «другими»? Долой тавтологию — мать учения!
    «Каждую новеллу соединяют комическими куплетами некие ангелы от театра.»
    Соединяют обычно с чем-то или кем-то. «Ангелы от театра» понравились. По разнарядке работают (поют куплеты)?

  • Наталья

    Уже писали у нас здесь или в ФБ, что не хватает обсуждения спектаклей наших театров. Как в профессиональном кругу (ау, секция театральных критиков при СТД, где ты?), так и на публике. На моей памяти последней была дискуссия летом в Агрикалче о спектакле «Карамболь после полуночи. Фантазии Михаила Булгакова» Национального театра. Исключение из этой недальновидной практики — проект ночных читок Олега Липовецкого «НЕ ТО» с последующим обсуждением. Но должен быть и разбор в профессиональном кругу, тем более что у нас хватает театроведов. Не понимаю, почему этого нет? Не нужно театрам? Не нужно критикам? Не верится…