Главное, Литература, Лицейские беседы, Общество

Хранитель памяти

Константин Гнетнев«Какое счастье, что память возвращает нам прошлое не для того, чтобы переделать его, а лишь затем, чтобы осмыслить, оплакать и понять». Эти слова Надежды Яковлевны Мандельштам, вдовы великого поэта, к Константину Гнетневу имеют самое прямое отношение.

Причем, он возвращает нам прошлое, не абы какое, но кровно связанное с Поморьем: Чупа, Соностров, Кемь (Рабочеостровск или, как называли прежде, – Попов остров), Шуерецкое, Сорока-Беломорск, Шижня, Сухое (Сухой наволок), Вирма, Сумский посад, Колежма, Юково, Нюхча. Добавьте сюда маяки на островах: Большой Жужмуй, Ромбак, Соловецкий на Секирной горе, Чесменский на одноименном мысу, метеостанция на мысе Разнаволок.

Есть деревни, которые всегда считались поморскими, но расположены они не на самом морском берегу, – это, к примеру, из ныне живущих –  Выгостров и Пертозеро. Деревни в глубине Карелии, о жителях которых он писал, – едва ли можно сосчитать точно. Венчает это его и. благодаря ему, наше прошлое – Беломорско-Балтийский канал. Который буквально стал его колыбелью, поскольку родители привезли его туда полуторамесячным, и где  он прожил четверть века.

 

Внук мироеда, сын кулака

– В вашей  повести «Пластун», только что вышедшей в журнале «Север», сюжет разворачивается как раз на канале в 1933 году. Случайно ли?

– Я иногда шучу, что родился в ссылке матери, а живу в ссылке отца. Хотя до начала 1980-х я об этом и не подозревал. На канале были люди с разными судьбами. Между ними было не принято говорить о том, кто и за что там оказался, это считалось дурным тоном. Я еще застал тех, кто работал на строительстве ББК. С судимостями, раскулаченные. Подростком я слышал разговоры о заключенных, в поселке валялись колеса тачек со времен строительства, пацанами мы ломали на дрова остатки бараков, а за полями трактор срыл бугор и вывернул из земли человеческие кости – обнаружилось никому не ведомое кладбище.

 

Архивная справка

30 января 1930 года Политбюро ЦК ВКП(б) приняло Постановление «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств в районах сплошной коллективизации». В качестве репрессивных мер ОГПУ было предложено направить в концлагеря 60 000, выселить 150 000 кулаков,  в необжитые и малообжитые местности произвести высылку с расчетом на следующие регионы: Северный край 70 тыс. семейств, Сибирь — 50 тысяч семейств, Урал — 20-25 тысяч семейств, Казахстан — 20-25 тысяч семейств с «использованием высылаемых на сельскохозяйственных работах или промыслах».

Под это постановление попали и его деды со своими домочадцами. Мамина семья (отец и четыре дочери!)  – в Коми, папа с отцом – в Карелию. 24 мая 1934 года ЦИК СССР принял Постановление «О порядке восстановления в гражданских правах бывших кулаков», в соответствии с которым кулаки-спецпоселенцы, ранее лишенные ряда гражданских прав, в индивидуальном порядке восстанавливались. Реабилитировали  же кулаков только в 1954 году

 

– Меня удивляет, как ваши родители смогли получить работу на канале, объекте сверхохраняемом?

– Да ведь после войны работать на нем было некому. Кстати, в 1942 году, когда нас ощутимо били, кулаков стали брать на фронт. Но вот ведь в чем штука, к началу войны они были юридически свободны, но об этом не знали. А кто-то из ретивых кадровиков полагал, что кулаку, читай, врагу народа, не место в одном окопе с верным партии и родине красноармейцем. Так и на канал они из-за нехватки рабочих рук попали. Житье на канале было особенным.  Тогдашний ББК – это такое государство в государстве: своя территория, своя связь, свой коллектив, который и живет тут же, свои магазины, которые обслуживал свой ОРС, медицина, вооруженная охрана (полк НКВД)… Закрытый мир. Меня родители привезли из ссылки в Коми на канал, когда мне было полтора месяца. Привезли с двусторонним воспалением легких, думали, не выживу.

 

– Еще как выжили: несмотря на возраст, думаю, еще и гирю выжать и отжаться можете …

– Это дед по матери, донской казак из рода Марютиных станицы Филоновской, был силач, говорят, легко бревно за комель поднимал. Я же был хлипкого сложения. После болезни навсегда остались пятна в легких, и я врачей предупреждаю на осмотре, чтобы не вздрагивали. Малокровный был, подтянуться ни разу не мог. На шлюзе, где мы жили, никаких кружков и в помине не было, на полтора километра вокруг никакого жилья. Спасибо армии – там я стал заниматься тем, что сегодня именуют бодибилдингом, – тогда это была атлетическая гимнастика: ездили с приятелями в секцию на Крестовский остров, разумеется, в самоволку. Благо, служил на Дворцовой в Ленинграде и мог заниматься спортом под руководством опытного инструктора. А еще увлекся дзюдо и самбо. Когда домой вернулся, рубахи не сходились, а штаны падали: мог свободно одной рукой сорок килограммов поднять – две гири, одна весом в пуд, вторая в полтора..

 

С лейкой и блокнотом

– Спортивная атмосфера Ленинграда на вас, Константин Васильевич, подействовала? А литературная, журналистская?

– Я мог целыми днями по болотами ходить с ружьём, рыбу ловить (отец называл это «околачиванием берегов») охотиться под водой и с аквалангом плавать, но никогда и ничего не писал. Вернулся домой, стал работать на ББК электромонтером пятого разряда. А рядом с нами мост – старый, гниющий, вот-вот рухнет. Я взял и написал о мосте как о некоем живом существе, у которого своя жизнь и свои воспоминания, и отправил свой опус в  редакцию районной газеты «Беломорская трибуна». Долго его не печатали, признались потом, что искали, откуда списал. А когда напечатали, ко мне приехал сотрудник газеты, уже известный поэт Николай Гребенщиков. Под его понукания и советы я стал писать. С Николаем мы подружились. Признаться, чувствовал себя с ним неуютно: к тому времени он окончил медицинское училище, несколько курсов университета, прекрасно говорил по-немецки, знал хорошо латынь и поэзию.  Память у него была необыкновенная. А у меня за спиной вечерняя школа и армия.

 

– Здесь, как иногда пишут, продолжение следует…

– Потом уже я окончил факультет журналистики Ленинградского государственного университета, работал в районной и республиканской прессе, журнале «Север», избирался председателем Союза журналистов Карелии.

 

– И все  же на презентации своей последней книги  «Там, где начинаются реки» в ноябре прошлого года вы заявили, что уходите из журналистики окончательно… Писатель Виктор Конецкий, кстати, создавшей в нашей литературе своеобразный жанр – роман-хроника и бывший профессиональным моряком, вспоминал, что Константин Симонов, с которым он однажды оказался в Арктике, не чурался журналистики до конца своих дней. И одну из книг назвал «Остаюсь журналистом»…

– А моему приятелю в Архангельске Симонов эту самую книгу подарил и после заголовка поставил тире и дописал «Наверное, так и есть на самом деле». Нынешняя моя работа –писательская – продолжает журналистскую, только и всего. Другое дело, что из газеты или журнала надо вовремя уйти, если ты хочешь заниматься художественной литературой. Правда, я никогда не хотел ею заниматься, что называется – стать художником слова. Мне это не было интересно. Я, скорее, писатель-документалист, а он начинается там, где работа журналиста уже заканчивается. Разница в подходах и глубине. Журналист сообщает факт, в лучшем случае – свое мнение. Документалист обязан знать предысторию вопроса, должен видеть, что будет дальше, при этом передать психологию ситуации и героя, не забывая о качестве текста. При этом приходится всегда помнить об ответственности за каждый факт или вывод – документалисту за словами о «художественной правде» не спрятаться.

 

Архивная справка

Константин Гнетнев –  автор 7 книг документальной прозы. За книгу «Тайны лесной войны» награжден Государственной премией Республики Карелия в области культуры, искусства и литературы, сам писатель отмечен званием «Лауреат Республики Карелия 2003 года». Книга «Беломорканал: времена и судьбы» вошла в шорт-лист литературной Бунинской премии 2009 года, в декабре 2012 года стал победителем первого Всероссийского конкурса «Бородино» на премию губернатора Московской области в номинации «Проза, поэзия, драматургия» и лауреатом международного литературного конкурса Союза писателей России «Полярная Звезда». В конце 2013 года вышла книга о Поморье «Путешествие странного человека», а через год книга очерков «Там, где начинаются реки».

 

Не отступаться от лица

Перед уходом в литературу, он составил список из книг, которые должен написать. Список «утвердил» его старший друг и единомышленник – московский историк, археолог, географ, исследователь Древней Руси Андрей Леонидович Никитин, с которым Константина Васильевича свела общая любовь к Поморью. Последняя книга из этого списка о народном писателе Карелии, многолетнем редакторе журнала «Север» и своем учителе Дмитрии Гусарове только что закончена.

 

– Чем сегодня живёте?

– Небольшая пауза. Глухозимье, как говорят рыбаки. И сразу сны замучали. Когда не работаю, не могу спать нормально, снится всякая ерунда. Наверное, натура толкает в спину: время уходит, работай, работай!

– А я напротив, сны вижу все время. И, как правило, цветные. А если не мучаюсь работой, то одолевает бессонница.

– И все-таки хочется написать о родителях. Повесть «Пластун» отчасти навеяна образом моих предков казаков. Большевики не простили казакам их воли и, по существу, продолжили дело, начатое Троцким. Только тихонько, обворовывая их историю. Подвиги казаков во имя Отечества замалчиваются и сегодня. Но об отце я написал, и журнал «Север» обещал напечатать очерк в июле.

 

– Наш общий приятель рассказывал, как ездил к вам на шлюз, и знаете, что ему больше всего запомнилось? Тоненький одинокий силуэт вашей мамы, вышедшей вас  проводить…

– Несмотря на жестокие удары судьбы в ней сохранилась мягкая природная интеллигентность. Она умерла внезапно в 60 лет, прямо на работе: остановилось сердце. Только потом я узнал, что она окончила педучилище в Сыктывкаре. Отец сдал дочерей в детдом в 1942 году, когда уходил на фронт, а из детдома её взяли в педучилище, как одну из лучших учениц. Она очень красиво и грамотно писала и всегда много читала.  Кстати, отец родом была из-под Ельца. Оттуда же, между прочим, и наша художница Тамара Юфа. О судьбах своих родителей я стал узнавать только в последние годы. Сами они ни о чем никогда не рассказывали. Например, в Сегеже в 80-е годы нашелся мой однофамилец, Андрей Аверьянович Гнетнев. Из одной деревни с моим отцом.

 

– Надо было вам обратиться к Юлии Свинцовой, которая в интернет-журнале «Лицей» ведет блог «Моя родословная».  Лучше нее в Карелии в генеалогии, пожалуй, никто не разбирается…

– У меня богатый опыт чтения подобных трудов, приобретённый в журнале «Север». Редко случается, чтобы воспоминания о родителях оказались интересны другим. Чаще это такие, знаете, записки для домашнего семейного чтения. За ними не чувствуешь истории края, страны, эпохи. И потому зачастую они не имеют общественного значения.

 

– Похоже, вам это не грозит – ваши книги переиздаются, читаются, обсуждаются…

– …и потихоньку обругиваются. В основном за то, что документалистика – это, мол, не настоящая литература, это второй сорт. Честно скажу, что нынешняя художественная литература мне чаще безразлична, она перепевает зады, занята бесконечным копанием  в душе героя, в которой, как оказывается, ничего нет.  То есть нет главного, чем жили Паустовский, Пришвин, Юрий Казаков и другие. А это не здорово.

 

– Но разве «Блокадная книга» Гранина и Адамовича, «У войны не женское лицо» Светланы Алексиевич не документальная проза? Сегодня одно из самых главных, правда, не самых популярных театральных течений Театр. doc…

– Писатель Захар Прилепин как-то заметил, что обнаружил много писателей, которым он мешает: «А вот мне никто не мешает». Мне тоже никто не мешает. Я вышел на пенсию больше 12 лет назад и давно уже иду сам по себе и куда хочу. Литература – громадная страна. Она очень разная, и в ней всем места хватит. С другой стороны, пытаться кому-то понравиться, чтобы войти в некий социум, и для этого заниматься комплиментарщиной – это совсем не по мне. Мы утонули в ней и сбили все настройки. Мы заморочили читателей,  и сами порой не понимаем, что хорошо в литературе, а что плохо.

 

– Пусть ответ на это когда-нибудь исследователи вашего творчества и найдут в ваших архивах.

– Личные архивы – это чрезвычайно интересное занятие и небезопасное. В Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ) однажды я обратил внимание, что личный архив (фонд) одного очень известного в стране писателя до жалости мал – тоненькая папочка. Я пошел в отдел, который занимался формированием личных фондов, чтобы спросить почему. В отделе работали пожилые женщины, почти старушки. Они знали лично почти всех советских и досоветских писателей, их жен и детей. Женщины переглянулись, предложили чаю и туманно ответили: «Ну, так ведь он же был  хитрец. Да-да, он очень большой хитрец…» Я понял так, что этот писатель не хотел, чтобы его имя терзали потомки.

– И я вас терзать не стану. Пожелаю только продолжать хранить память о тех, кого уже нет, и кто еще продолжает жить. Как написал Иосиф Бродский: «Память – если не гранит – одуванчик сохранит…». Сохраните нас, Константин Васильевич.

Фото Ирины Ларионовой

  • Светлана Филимончик

    Я тоже нередко взаимодействую с людьми, которые мне не нравятся. Думаю, еще больше людей, которым
    не нравлюсь я. Раз так, то лучше не выходить за рамки обсуждаемого вопроса: критиковать спорные
    мысли, не соглашаться с конкретным действием. Если уж очень хочется оценить человека в целом — лучше
    назвать свое имя, не прятаться под ником, ведь другого человека выставляешь
    перед всем миром. А анониму не отвечают.

    В этой связи у меня вопрос к редакции «Лицея»: затрагивают ли выражения «вредитель литературы», «умелый и расторопный графоман» достоинство человека, если да, то почему редакция
    деликатно не обратит внимание комментатора на необходимость сохранять приличие в ходе
    обсуждения материала данного интернет-издания?.

    • Наталья Мешкова

      Светлана Николаевна, я абсолютно с Вами согласна: переход на личности недопустим. Много в последние дни комментариев, не успеваю следить за их содержанием. Будем стараться))

  • Maris

    Сколько, однако, злобы… А читать-то хоть что-нибудь читали? Или просто «точно знаете», что именно графоман и фарисей? Удивительно доброжелательно. Ну да у всех свой путь…

  • Очевидица

    Хотелось бы отметить еще одну черту характера К.Гнетнева. Имя этой черте — фарисейство. Стараясь, на словах, быть хоть каким, но литератором, на деле он проявляет себя как вредитель карельской литературы. Чего стоит хотя бы участие К.Гнетнева в комиссии по книгопечатанию. Сначала член комиссии изо всех авторов страстно пытался продвинуть себя. Потом, когда этого не случилось, с жаром набросился на Игоря Вострякова, замечательного детского писателя. Усилиями К.Гнетнева удалось вместо книги Вострякова продавить никчемную книгу Е.Пиетеяйнен. Сам же на следующий день побежал к Главе республики с жалобами.И мы в результате будем иметь очередной гнетневский опус. Это называется — книги Гнетнева переиздаются. На самом деле ничем как нерукопожатностью поведение К.Гнетнева не является. А вы говорите — литератор. На мой вкус — просто умелый и расторопный графоман. Статью бы, на месте журналиста, я озаглавила так: «Вредитель времени».

  • Maris

    Мне кажется, слова К.В.Г. о «записках для семейного чтения» неверно поняты. Никого К.В. Гнетнев обидеть не хотел. Просто в его голове уже идет работа над текстом об истории своей семьи. И зреют мысли, как написать так, чтобы получились не просто «записки», а было бы интересно всем, и сомнение есть, что не получится…. Творчество — это ведь сложная кухня.

    • Однако

      Как ловко можно истолковывать чужие слова. И совсем далеко увести от сказанного .

      • Maris

        Просто знаю этого человека дольше, больше и лучше многих комментаторов.
        13 февраля 2015 г., 20:39 пользователь Disqus написал:

        • Однако

          Думаю, не стоит так далеко додумывать за героя интервью.
          Которому нужен переводчик?(

  • Пишите и никого не слушайте

    Всем, кто не верит, что важны воспоминания каждого, советую перечитать эти материалы «Лицея».
    А знаете, почему они так важны?
    Каждое уникально, ведь нет двух жизней одинаковых, и видит каждый тоже по-своему, что значимо для одного, второй и не заметит.

    http://gazeta-licey.ru/educ/teacher/6528-my-bastovali-tri-dnya-ne-xodili-na-uroki

    http://gazeta-licey.ru/educ/teacher/22539-ona-ne-vyiravnivala-vseh-pod-odnu-grebyonku

    http://gazeta-licey.ru/educ/teacher/19527-dom-nad-obryivom

    http://gazeta-licey.ru/educ/teacher/6448-nelzya-unizhat-cheloveka-dvojkoj

    http://gazeta-licey.ru/educ/teacher/6414-zdravstvujte-deti-ya-vasha-uchitelnicza

    http://gazeta-licey.ru/history/24111-sudba-moya-sudbinushka

  • снова старый читатель

    Таисии. Вы как-то странно прочитали интервью. Я, к примеру, не увидел, чтобы Гнетнев хоть как-то отзывался о работах Свинцовой, весьма достойных — согласен. Но Свинцова одна такая, а текстов о своих родах и родителях — пруд пруди. Посмотрите на сайте Нац.архива, хотя бы. Представляю, сколько их шлют в редакции журналов. И Флоренский тут не очень уместен, если честно. Как я понял, Гнетнев говорит с Ладисом не о жанре вообще, а о качестве исполнения текстов. Странно было бы ему бранить тексты о прошлом, на которых он сам вырос.

    • Нетаисия

      Как бы ни были написаны воспоминания о родителях и своих родах, более или менее профессионально и умело, это важное свидетельство прошедшей эпохи. Уверена, за них будущие поколения скажут огромное спасибо. Эти воспоминания очень важны и для самих пишущих — люди, наконец, решились рассказать о том, что многие десятилетия пытались стереть из их памяти или видоизменить до неузнаваемости. Это так важно для всей семьи пишущего, глядишь, и дети, и внуки бережнее и с большим интересом начнут относиться к своей семье. Может, в этом один из реальных источников сохранения страны от окончательного вырождения.

      А в словах Гнетнева, безусловно, отчётливое пренебрежение к таким воспоминаниям, попыткам, пробам.
      «За ними не чувствуешь истории края, страны, эпохи». Когда высокомерно относишься, то и почувствовать трудно.
      «И потому зачастую они не имеют общественного значения».
      Очень хотелось бы узнать об этом мнение профессионалов, например, директора Национального архива, историка, Михаила Леонидовича Гольденберга и заместителя директора Национального архива Ирины Геннадьевны Петуховой.

      • Нетаисия

        Прошу прощения —
        директора Национального музея, историка, Михаила Леонидовича Гольденберга

    • Галина Акбулатова

      Полемика интересная. Думаю, задела фраза
      – «не имеют общественного значения…»
      – в отношении к рукописям частных лиц, не-литераторов, поток
      которых в Перестройку буквально захлестнул газеты и журналы. И это отчасти было
      знамением времени, того, что человек
      проснулся! Захотел осмыслить свою жизнь,
      рассказать о ней.
      Я, как и К. Гнетнев, тоже работала в
      «Севере» и должна сказать, что в отношении к поступающим в отдел рукописям
      многое зависело от точки зрения редактора. Например, одним, как К. Гнетнев, были
      ближе эпохальные события, вроде известного всеми миру Беломорканала. Другим, и
      мне в том числе, был (и остается) ближе частный человек с его историей частной
      жизни. Помню, меня сразу заинтересовала рукопись Гарри Лака «Дом на Зареке»,
      где автор вспоминал свою жизнь в 50-60-е годы: первые шаги в геологии, быт в
      общежитии в Сайнаволоке, народный
      театр в научном центре, радости первомайских демонстраций, знакомство с будущими
      светилами карельской науки и литературы… Да много о чем. К сожалению, автор в своем
      очерке был еще недостаточно смел, скован многочисленными внутренними запретами
      из тех же 50-60-х, и я ему посоветовала развить очерк в роман о жизни. Уж очень
      романная судьба была у Гарри Лака. Через несколько лет он написал книгу «Во
      власти своей судьбы», редактором которой мне довелось быть. Востребованность
      этой книги была стопроцентная. А казалось бы – всего лишь частная жизнь…
      Любовь Герасева тоже написала частную
      историю – о своей бабушке, тете, двоюродных и троюродных, близких и дальних…
      живших когда-то в деревне Фоймогуба. Но какой потрясающий, человечный очерк
      получился. Благодарная память о предках, о своем роде, о своей деревне…
      Поучительная история о тех, кто трудом праведным не нажил палат каменных, зато
      совесть не растерял. Кто не читал, прочитайте в 1-2 номере «Севера» за 2006 г.
      – «Лето длиною в детство».
      Евгений Божко… Еще один автор «Севера». Много
      лет собирал (и до сих пор собирает) материал о своих немецких предках,
      приехавших когда-то в наши северные края по приглашению Петра Первого.
      Иностранцы – люди мастеровые, предприимчивые, приросли к новой земле, много
      чего полезного для него сделали, но… Но, начиная с семнадцатого пошла
      молотилка… Читаешь мартиролог, собранный Е.
      Божко на сайте http://paetz.ru/ и диву даешься – ну будто
      специально изводили самых трудолюбивых, самых умелых, создававших славу
      государству Российскому… В «Севере» был напечатан очерк Е.Божко «Прокляты и
      убиты, убиты, но не прокляты…» Впоследствии он выпустил за свой счет книгу
      «Дети мастера».
      Вообще для меня интереснее не те очерки
      или рассказы, где, скажем, о бывшем узнике Гулага пишет специальный автор
      (писатель), а те, где сам бывший узник пишет о себе. Не случайно кредо
      современного писателя, высказанное Александром Бушковским: писатель – это тот, кто пишет о лично пережитом.
      В начале двухтысячных Александр тоже пришел
      в редакцию «Севера» как частный человек, переживший на листе бумаги личное – свое
      участие в чеченской войне. Из этого потом родилась книга. Сегодня А. Бушковский
      – член СП «Северное сияние», печатается не только в Петрозаводске, но и в
      Москве. Насколько я заметила, именно из частных лиц, увлеченных своим, личным и
      не ждущих за это ни наград, ни званий, впоследствии вырабатываются интересные
      исследователи, писатели… И дай Бог всем, кто пишет о «лично пережитом», удачи.

      • Александра

        Большое спасибо, уважаемая Галина, что присоединились к обсуждению.
        Задело почти каждое слово этого места интервью — «подобных трудов», «это такие,
        знаете, записки», «за ними не чувствуешь
        истории края, страны, эпохи», а главное, тон, которым были сказаны.
        Безусловно, не всё могут написать литературно грамотно и композиционно правильно, но многие пишут как раз интересно, и трудно представить себе рассказ о времени и о себе, без выхода за рамки только семьи. Всегда и о школе, о колхозе, работе, войне, восстановлении послевоенном.

        Есть писатели, умеющие на основании документов, расспросов, свидетельств написать об эпохальном событии. Мне тоже интереснее, когда о себе и своём времени рассказывает сам человек, пусть не так грамотно, но глазами очевидца. Книги разные нужны, книги разные важны, у каждой свои достоинства и недостатки. И жаль, когда из уст опытного и маститого, признанного такое уничижение другого звучит.

      • Ида Васильевна

        Спасибо, Галина, за Ваше мнение. Оно многое поставило на свои места. Вот именно «…человек проснулся! Захотел осмыслить свою жизнь, рассказать о ней».
        А сегодня ему говорят (и кто — хранитель памяти!): а кому ты нужен со своими воспоминаниями! Позвольте надеяться, уважаемый писатель К. Гнетнев, вы просто неловко сформулировали свою мысль и и не желали обидеть «писателя»-гражданина.

    • Борис

      Уж на сайте-то Национального архива место любым воспоминаниям, там ведь, кажется, не литературный конкурс проводится?

    • Снова старому читателю

      Снова старому читателю:
      Ответ «снова старого читателя» удивил: «И Флоренский тут не очень уместен, если честно». Флоренский неуместен?! Да еще как уместен! И ответ К.Гнетнева, я лично прочитал так же, как и Таисия. И.Ладис: Надо было вам обратиться к Юлии Свинцовой, которая в интернет-журнале «Лицей» ведет блог «Моя родословная»……
      «У меня богатый опыт чтения ПОДОБНЫХ трудов, приобретённый в журнале
      «Север». Редко случается, чтобы воспоминания о родителях оказались
      интересны другим».
      Вот так-то. К сожалению((

  • Таисия

    Да, приятно читать интервью И. Ладиса. Он, как человек образованный ведет именно беседу, чем и становится интересным читателю. И героев для своих интервью выбирает интересных. Всегда уважала К. Гнетнева как писателя-документалиста. Но в этом интервью он оказался не на высоте. Вернее в некоторых ответах, что бросило тень на все интервью.
    Как постоянная читательница «Лицея» с удовольствием читаю каждый появившийся текст в блоге Ю. Свинцовой. И язык хорош, и поиски интересные, часто и сюжет захватывающий! И вот так походя (явно не читал!) отозваться о другом авторе.. Удивительно, что К. Гнетнев, человек, пишущий историю, мог сказать такое:
    «.. Чаще это такие, знаете, записки для домашнего
    семейного чтения. За ними не чувствуешь истории края, страны, эпохи. И
    потому зачастую они не имеют общественного значения».

    А вот философ О. Павел Флоренски считает по другому: «Любовь к своему конкретному корню – это любовь к корню личности, истории, бытия. Это знание семьи и рода для каждого, кто хочет
    осознать свое место на земле. Только при этом родовом самопознании
    возможно сознательное отношение к жизни своего народа и к истории человечества…»

    Вот так своим авторитетом уважаемый писатель Гнетнев может отбить желание у пишущих историю своей семьи .И мы не прочитаем много интересного и важного для понимания той или иной эпохи. История каждой семьи — это ведь как маленький пазл, из которого складывается большая история края, региона, страны, наконец.

    …Однако про свою семью К.Гнетнев писать собирается. В общем, герой интервью разочаровал.

  • петрозаводчанин

    Да, это правильно. Иван Ладис Умница. Он всегда вместе с героем, всегда с головой и душой входит в его мир. Это большое искусство интервью, настоящая работа.

  • Эрика

    Как написал Иосиф Бродский: «Память – если не гранит – одуванчик сохранит…»

    Он умер в январе, в начале года.
    Под фонарем стоял мороз у входа.
    Не успевала показать природа
    ему своих красот кордебалет.
    От снега стекла становились уже.
    Под фонарем стоял глашатай стужи.
    На перекрестках замерзали лужи.
    И дверь он запер на цепочку лет.

    Неизвестный мне Иван Ладис всегда беседует так,
    что хочется выйти за рамки интервью по указанным им тропам.

  • Спасибо

    Те, кто помогает узнать правду, пусть и через много лет, те, кто сохраняет свидетельства очевидцев, кто делится найденным, заслуживает большой похвалы.

  • Инга

    Хорошо, что прошлое невозможно переделать. Научиться бы извлекать уроки.

  • старый читатель

    Хорошая жизненная позиция — сам по себе. По существу, сам себя сделал, живет и работает сам по себе. Что еще желать творческому человеку? Молодец! Ждем новых книг.

    • тоже читатель

      К.В. Гнетнев умеет заинтересовать собой, своим миром… Но доходишь до слов
      — «я никогда не хотел стать художником слова», художественная литература не интересует…
      и обаяние уходит. Ну мало ли, кто-то там считает документалистику вторым сортом.
      Чего ж из-за этого обижаться на всю литературу. А на пример с родословной Юлии
      Свинцовой совсем непонятка: «Редко случается, чтобы воспоминания о родителях
      оказались интересны другим. Чаще это такие, знаете, записки для домашнего
      семейного чтения. За ними не чувствуешь истории края, страны, эпохи. И потому
      зачастую они не имеют общественного значения…»
      А мне как раз родословная Юли этим-то чувством
      и была интересна. Еще помнятся в «Лицее» воспоминания Олега Липовецкого о своем детстве и
      юности, о родителях… И тоже был запах эпохи. Да вообще в последние двадцать лет люди наконец-то раскрепостились, стали писать о личном, семейном, столько правды открылось, не в каждом учебнике истории прочитаешь. Или писатель решил, что «общественное
      значение» имеют только воспоминания, связанные с Беломорканалом? Что-то похожее
      на правду есть в вашем, Константин Васильевич, признании: «Мы заморочили
      читателей, и сами порой не понимаем, что хорошо в литературе, а что плохо».